Читаем Один полностью

На этот раз довольно большой разброс по теме лекции. Я вроде бы как обещал поговорить о Кобо Абэ и даже под это дело перечел «Сожженную карту» и «Чужое лицо». Но сейчас, поскольку человек двадцать примерно просят о нем, с ним довольно уверенно конкурируют, с одной стороны, «Улисс», за которого больше двадцати голосов, а с другой — Григорий Горин, что для меня некоторая неожиданность. Мы собирались о нем поговорить и вроде как планировали сделать лекцию.

Я знал его немного и читал довольно много. Мне представляется, что Горин не получил еще настоящего своего осмысления. Ему очень повезло с театром, с «Ленкомом», с Захаровым, но не очень повезло в прижизненной критике. Его все-таки воспринимали как такого «Шварца для бедных» — что, конечно, не так, потому что от Шварца Горин отличается довольно резко: он гораздо более социален, гораздо веселее он. Потому что Шварц в основе своей, конечно, патетичен и трогателен. Ранний только Шварц был по-настоящему сатириком, Шварц времен «Голого короля». Шварц поздний — это философ, и философ весьма трагический. А вот Горин отличался каким-то прелестным озорством. И можно, пожалуй, о его драматургии, начиная с «Герострата», поговорить довольно серьезно. Но, к сожалению, я окончательного выбора сам сделать не могу, поэтому голосуйте.

Есть разные экзотические предложения — типа поговорить об американских романтиках-современниках Марка Твена, о таких людях, как Готорн (два голоса неожиданно), Торо, что, в общем, было бы, наверное… Ну, мне-то очень приятно, потому что я американский романтизм люблю. Как-никак у нас преподавал Засурский, и что-что, а это я знаю (ну, знаю в пределах вузовской программы). Но другое дело, что это довольно экзотические пожелания. К Марку Твену мы, конечно, вернемся. Тут целая кипа просьб поговорить и о «Янки», и о «Позолоченном веке», и о «Путешествии капитана Стормфилда». Все это будет исполнено. Но пока я вижу трех основных фаворитов: Джойса, Горина и, соответственно, Кобо Абэ. Задавайте вопросы — поговорим. Как всегда, почта: dmibykov@yandex.ru Кто победит — тот и победит. Начинаем отвечать…

Да, естественно, очень много вопросов о Кирилле Серебренникове: каков мой прогноз, каковы причины?

Я все, что мог, об оценках своих уже сказал. Меня вот тут некоторые доброжелатели совершенно искренне спрашивают: «Неужели вы поклонник творчества Серебренникова?» Чего-то — поклонник, чего-то — не поклонник. «Господа Головлевы» с Мироновым в роли Иудушки представлялись мне выдающимся спектаклем, а «Пластилин» — не выдающимся.

Понимаете, вопрос же сейчас совершенно не в том, как относиться к творчеству Кирилла Серебренникова. Я говорил уже о том, что видеть логику в терроре… А террор в своих проявлениях всегда одинаков, независимо от количества репрессированных. Важна интенция. Важно, что вся страна погружается в состояние ужаса. Террор — он, по выражению Надежды Мандельштам, «имеет не причины, а цели». Почему? Потому что, отыскивая причины, мы придаем тем самым террору логику.

Вот у меня в романе «Оправдание» герой пытался найти причины, общую вину, мотивы. Уже придавая террору мотивы, мы его оправдываем. У него есть только цель. Цель в данном случае, на мой взгляд, совершенно очевидна: они дарят народу единственное развлечение, никакого другого развлечения подарить уже не могут. И это естественно, потому что созидательной программы нет, поэтому остается такой своеобразный театр террора. О театральной природе террора догадывались очень многие. Неслучайно в России так практиковались и так всегда были любимы народом как зрелище публичные казни.

И вот как мне представляется, это такая попытка занять население разделением его на три категории. Ну, условно говоря, как в театре есть драматург, актеры и зрители, так и здесь есть некие демиурги, которые всех сажают, есть персонажи первого ряда, которые садятся, и есть публика, которая трепещет (иногда аплодирует, а иногда трепещет). Понимаете, ведь это все эмоции очень сильного порядка. Страх ареста. Страх того, что там с тобой могут сделать все что угодно. Ощущение вины, потому что прийти могут за каждым — и все будут виноваты. Закон так устроен, что его нельзя не нарушать.

И есть еще такая счастливая ситуация злорадствования — злорадования, когда взяли не тебя. Об этом замечательно у Слепаковой: «Из тела жизнь — как женщина из дому: насильно отнята у одного, она милей становится другому». Здесь такое конкурирование и с Мейерхольдом, и с прочими режиссерами, в разное время репрессированными. Я помню, в свое время когда умер Товстоногов во время съезда народных депутатов, ходил циничный анекдот, что он умер от зависти, потому что действительно публичный спектакль, разворачивавшийся тогда, всенародный… Тогда действительно все смотрели это безотрывно. Конечно, было видно, что это спектакль, что это постановка, что это фальшь. Но это была фальшь, в которой актеры поразительно верили в то, что они делали. И конкуренция между театром и террором — вечное явление.