Читаем Один полностью

Пожелания по лекциям — большой очень разброс. Восемнадцать человек хочет лекцию про Кобо Абэ. Мне совершенно не понятен этот всплеск внезапного интереса к нему. Он один из лучших фантастов евразийских, я думаю, второй половины века прошлого. Но мне надо его здорово перечитать. Я сравнительно хорошо помню «Человек-ящик», неплохо помню «Женщину в песках», совсем не помню «Сожженную карту» и «Четвертый ледниковый период». «Красный кокон» более или менее помню. В любом случае мне надо это перечитывать, потому что Кобо Абэ — при всей моей любви к нему — все-таки автор для меня довольно экзотический. Да, еще я очень люблю, конечно, пьесу «Призраки среди нас», замечательный мхатовский спектакль. Надо мне это, знаете, все подновить в памяти. Давайте в следующий раз.

А остальные — примерно по пятнадцать-шестнадцать человек — хотят либо «Моби Дика»… Тоже не очень понятно, почему вдруг, но к «Моби Дику» мелвилловскому я питаю некую слабость еще с тех пор, как в девять лет его впервые прочел, почти ничего не поняв. И об этой книге я готов разговаривать.

Довольно сложно мне про Марка Твена, про которого я обещал говорить. Ну, давайте. В общем, за кого будет больше подано голосов в ходе программы — Твен или «Моби Дик». Устроим себе такую американскую пятнадцатиминутку, тем более что и внимание-то все приковано сейчас к Штатам в связи со сносом памятников. Ну и, понятное дело — к Барселоне, потому что здесь я не могу не начать с соболезнования, с глубокой скорби по еще одному варварскому совершенно и чудовищному преступлению. И главное — непонятно пока, что можно этому противопоставить. Действительно мир стал в этом августе довольно нестабильным местом.

Большинство просьб как-то прокомментировать смерть Веры Глаголевой и что-то о ней сказать. Я бы все равно с этого начал, потому что Вера Глаголева была не просто моей любимой актрисой, она была моим абсолютным идеалом женской красоты. Даже я могу сказать — почему (хотя обычно такие вещи в принципе невербализуемы).

Вот Чехов писал в одном из моих любимых рассказов, в «Красавицах», что красота оставляет приятное, но тяжелое чувство. С чем связана вот эта тяжесть, эта грусть? С ее принципиальной недостижимостью. Ею никогда нельзя обладать. Красота всегда не отсюда. Это примерно то чувство, с каким смотришь на лесной закат над каким-нибудь озером: ты понимаешь, что ты никогда к этому не приблизишься. Мало того, что ты никогда так не сможешь, но это не может принадлежать. Это всегда привет из другого мира.

И вот Глаголева при всей своей подчеркнутой простоте, веселье, вот этом вечном таком задорном (ненавижу это слово) встряхивании челкой и так далее, — Глаголева несла на себе отпечаток другого мира, в который не пускают. Вот действительно такой луч оттуда упал. Наиболее наглядно это было видно, наверное, в фильме Эфроса «В четверг и больше никогда», где она и играла такого ангела. И не зря Раневская ее называла ангелом. Ну, ангела падшего, понятное дело, ангела соблазненного. Но это действительно женщина, с которой можно сделать все что угодно — предать, бросить; нельзя только присвоить.

И «Выйти замуж за капитана» — там самый эротический эпизод (писал я об этом) не там, где она появляется топлес, а там, где она стреляет. Понимаете? Вообще то, что Вера была стрелок из лука — это очень в ней было. Ведь неслучайно же Амур — тоже стрелок из лука. Такое сочетание абсолютного инфантилизма и разящей гибельной силы.

У меня с ней очень странные были отношения. Мы были на «ты», что меня всегда очень изумляло. Она часто ходила в лекторий, причем не только и не столько на мои лекции. Она вообще любила послушать и потом остаться поспорить. И как-то очень странно было ее там видеть, потому что мне казалось, что такие небожительницы, как она, к нам спускаться не должны.

Но при всем при этом вот что меня поражало: при всех довольно таких дружеских и почти панибратских с моей стороны, может быть, с ней отношениях… А ведь Глаголева никогда не выглядела ни на свой возраст, ни на свой статус. Я даже спросил ее однажды: «Не обидно ли тебе выглядеть такой девчонкой? Ведь все-таки у тебя пять фильмов режиссерских за спиной. Слушается ли тебя хоть кто-то на площадке?» При этом она всегда очень забавлялась тем, что я смотрел на нее не просто снизу вверх, а действительно всегда с открытым ртом, как на божество.

И я никогда не верил, что она сидит рядом со мной — женщина, которую я еще после фильма 85-го года, ныне вполне забытого, где, конечно, блистали и Соломин, и Быков, и она, но фильм-то в общем-то был довольно проходной… Вот после фильма «Искренне Ваш…» я уже понимал, что никогда никого другого я так не полюблю. И представлять, что вот это существо находится рядом со мной, — это было что-то невероятное. Я не то что не мог бы никогда ее за руку взять, мне просто дышать одним воздухом с ней представлялось чем-то незаслуженно прекрасным.