Читаем Обретая Юпитер полностью

Потом на Джозефа.

– Я думаю, тут хорошо бы кое-что закончить, Джозеф.

– Если вам так нужно молоко, то поблизости наверняка есть магазин, где все нормальные люди его покупают.

– Не нужно мне молока, – отец указал на Рози. – Но ей нужно, чтобы ты ее подоил.

– Да с чего это?..

– Ты ей нужен. – Отец отставил в сторону два своих ведра и поправил под Рози ведро Джозефа. – Садись на табуретку.

Хоть и не сразу, но Джозеф подошел и сел, а отец опустился рядом на колени и просунул руку под вымя.

– Показываю еще раз. Большим и указательным пальцами зажимаешь сосок у основания – вот так, а потом всеми пальцами плавно сцеживаешь молоко – вот так.

Струя молока ударила в металлическое дно. Еще одна. И еще. Отец поднялся.

Прошло несколько секунд. Много секунд.

Потом Джозеф нагнулся и попробовал доить.

Не выдоил ни капли.

– Сожми в кольцо большой и указательный пальцы, сильнее, и веди рукой плавно вниз.

Джозеф попробовал снова.

Отец принялся чесать Рози крестец.

Она замычала, показались первые капли. Медленно и неуверенно, но Джозеф доил, и вскоре уже слышался не звон молока о металл, а плеск молока в молоке.

Отец посмотрел на меня и улыбнулся. Потом стал обходить Джозефа со спины, чтобы подобрать свои ведра.

И вдруг – бац! Джозеф вскочил, будто под ним что-то взорвалось. Ведро снова опрокинулось, и табуретка тоже, а Рози испуганно замычала. Джозеф стоял, прижавшись спиной к стене, подняв руки в защитной стойке, смотрел на нас (хотя обычно он ни на кого не смотрел) и дышал так часто и тяжело, словно во всем мире внезапно закончился воздух.

Я заметил в отцовских глазах то, чего никогда раньше не видел. Печаль, что ли.

– Извини, Джозеф, я постараюсь не забывать, – он наклонился за ведрами. – Я сам здесь все закончу. А вам, ребята, лучше вернуться в дом и вымыться. Джек, скажи маме, что я скоро приду.

Когда мы с Джозефом вышли на улицу, уже почти рассвело. Лучи солнца спускались с освещенных вершин на западе на наши убранные и перепаханные, готовые к долгой зиме поля. Пахло холодным воздухом и печным дымом. По краям пруда появилась наледь, сердившая гусей, и было слышно, как в Малом хлеву фыркает Квинт Серторий, а в Большом – мычит Рози. В сером дворе все постепенно приобретало цвет: сараи – красный, ставни – зеленый, дома и курятник – желтый, полосатый кот, устроившийся на заборе, – огненно-рыжий.

Джозеф не остановился. И ничего этого не увидел. По-прежнему тяжело дыша, он вошел в дом. Дверь за ним захлопнулась.

И все же в тот день вечером он снова пришел в Большой хлев. И почесал Рози крестец. И она замычала. А потом он ее доил. Долго-долго, и выдоил все до капли.

– Как думаешь, Джозеф у нас освоится? – спросила меня мама позже.

– Рози он понравился, – ответил я.

Мама сразу все поняла. Ведь корова хорошего человека чует.

В ПОНЕДЕЛЬНИК мы с Джозефом попробовали доехать до школы на автобусе. Проще простого, я проделывал это миллион раз. Ждешь в темноте и на холоде, подходит автобус, мистер Хаскелл обычно не здоровается и даже не смотрит на тебя, потому что и ему холодно и темно. Он, знаете ли, не то чтобы всю жизнь мечтал быть водителем автобуса, так что тебе лучше заткнуться и сесть. Ты затыкаешься, садишься, и автобус катит в среднюю школу Истхэма.

Проще простого, как уже было сказано.

Но в то утро, когда мы садились в автобус – сначала я, за мной Джозеф, – мистер Хаскелл посмотрел на него и сказал:

– Да ты тот ребенок, у которого есть ребенок. – Тут Джозеф замер на ступеньках автобуса. – Я не поверил, когда мистер Кантон рассказал нам об этом. Не рановато ли?

Джозеф повернулся и вышел из автобуса.

– Эй, если хочешь прогуляться, мне по барабану. Три километра, валяй, парень. А ты-то что творишь?

Последние слова были адресованы мне, потому что я тоже вышел из автобуса.

– Спятили оба, – буркнул мистер Хаскелл.

Я пожал плечами. Может, и так.

– Послушай, я не имел в виду ничего такого. Просто хотел с тобой познакомиться.

Джозеф не двигался. Буравил водителя своими черными глазами.

Мистер Хаскелл насупился.

– Ну как хотите, на улице минус шесть.

Он закрыл дверь и включил передачу. Я видел, как из окон автобуса на меня пялились Эрни Хапфер, Джон Уолл и Дэнни Нэйшенс. Все были в наушниках, а выражение лиц такое, будто я самый большой придурок на свете, раз собрался идти в школу пешком, когда на дворе минус шесть. А потом автобус укатил, на дороге осталось только облако выхлопного газа.

Я медленно выдохнул пар изо рта. Минус шесть, говорите?

– Ты зачем вышел? – спросил Джозеф.

– Не знаю, – ответил я.

– Тебе надо было остаться в автобусе.

– Может.

Джозеф снял свой рюкзак. Практически пустой, так как у него еще не было учебников.

– Дай мне что-нибудь, понесу, – сказал он.

Я дал ему две книжки: «Современную физику» и «Словесность нового века» (очевидно, не такую современную, ведь с начала века уже прошло двенадцать лет). Потом вытащил свою спортивную форму. Но Джозеф отказался – тряпки мои таскать он не станет – и взял «Октавиана Пустое Место»[3]. Прочтя заголовок, он вопросительно посмотрел на меня, и я сказал:

– Ну да, чтение не из легких.