Читаем Объект Стив полностью

Я чувствовал, как между Лемом и моей маленькой девочкой происходило нечто страстное. От этой мысли мне становилось радостно. Мне нравилось представлять их в дальних комнатах, где они делились своими секретами, хвастались родинками, скакали в свое душевное юное будущее. Дом Уильяма был огромен, так что я никогда в тех комнатах не был. По большей части я был прикован к постели или, когда румянец позволял, на кресле-каталке подъезжал к столу, где мог посидеть с ними пару минут, изображая восторг от еды.

Я умирал красиво: в зеркале наблюдалось некое предсмертное сияние, будто бы специально для телевидения. Я был готов осветить землю любовью и прощением и умереть с широкой и мудрой улыбкой на лице. Ангелы в рабочих свитерочках вознесут мою душу к райским кущам. Возможно, душа моя при случае вернется, потрясет всю мою семью, и та изменится к лучшему. Я разобью вазу или сожгу занавеску, и Фиона поймет, наконец, что никотин вызывает физиологическую зависимость, а секс с футбольным тренером может иметь неприятные последствия.

Пихая ложечку с бульоном мне сквозь стиснутые зубы, Мариса решила сообщить, что Фиона, по ее мнению, перестала быть отчужденной.

— Она расцветает, — сказала Мариса.

— Она выросла, — сказал я.

— Лем кажется приличным мальчиком.

— У него доброе сердце.

— Хотя он странноватый, — сказала Мариса. — Он принимает наркотики?

— Как правило, — сказал я.

— Но люди, наверное, могут измениться.

— А я?

— Что ты?

— Изменился?

— Я вижу это гиперболой, — сказала Мариса. — Такая траектория.

— Правда?

— Может, и нет, — сказала Мариса. — Но иногда все дело в том, как ты преобразуешь людей вокруг себя. Кому-то когда-то приходится быть посланником.

— Это я?

— Нет, — сказала Мариса.

— Кто же я тогда?

— Ты Стив.

— Я отказываюсь, — сказал я. — А жизнь как раз отказывается от меня.

— Может, это не отказ, Стив, — сказала Мариса. — Может, есть некая высшая сила, и у нее, или у него, или у этого есть на твой счет планы.

— Ты сама в это веришь?

— Нет, — ответила Мариса.

— Ван Винки, — позвал Лем от дверей.

— Крага, — ответил я.

Лем присел рядом и потрепал меня по подбородку.

— Я просто хочу сказать: что бы ни случилось, я позабочусь о Фионе. Не хочу, чтоб ты о ней беспокоился.

— Мы знаем, что должно случиться.

— Так или иначе, — сказал Лем.

— Ладно, — ответил я, — так или иначе.

— Морфия хочешь?

— Да нет, нормально.

— Тогда не против, если я сам поставлюсь? — спросил Лем. — Стресс, понимаешь? Отец моей девчонки умирает.

— Ладно, — сказал я, — и мне тогда заряди.

Время от времени навестить меня заявлялись Философ и Механик. Промежуточная поддержка, как назвал это Механик.

Организация отбытия, сказал Философ.

После последнего медосмотра прошло почти два года.

— Помнишь, когда мы продиагностировали тебя в первый раз? — спросил Философ.

— Конечно.

— Дни зеленой юности.

Это было время благодарственных подношений, воспоминаний, прощаний, пожеланий удачи.

Уильям Удовлетворитель жаждал отпущения грехов.

— То, что произошло между нами с Марисой, — мы знаем, как много боли мы тебе причинили. Очень трагично, когда счастье одних причиняет другим страдания.

— Все нормально.

— Мы счастливы, — сказал он.

— Я знаю.

— Но тебе от этого больно.

— Да, больно.

— Вот-вот, — сказал он, — я просто хотел удостовериться.

Философ и Механик сказали, что это может произойти в любой день. Нет никакой возможности рассчитать. По их расчетам выходило, что никаких расчетов быть не может. А я — я был в прекрасном настроении, боль медленно угасала, в венах — новые ощущения, где-то в глубине ползала жизнь. Люди будут разочарованы. Я начал понемножку трепетать ресницами, оттачивать ослабшую хватку, бормотать загадочные фразы, перемешанные с обрывками моей крошечной истории: детский лепет в духе бреда Голландца Шульца[28] и бойни в гнездах на березах.

— Кадахи, — говорил я, — не жги их, они же бабочки!.. Кто здесь штурман? Я штурман. Я раздатчик закуски. Я ваша закусочная мамочка… Некоторые компании делают мощные компьютеры, мы делаем мощных людей… Возможно, самый превалирующий троп в противопожарной литературе — это понятие зоны перегруппировки. Скопления семей в местах, достаточно дистанцированных от крупных очагов возгораний для предотвращения опадения или обугливания способности к формированию и восприятию идеи семейной жизни… В дни безбрежных просторов можно получить безбрежные просторы. Одно радио равно всему радио нации. Я слышал хихиканье липучки «Велкро». Грейпфрутовые мозги Нэпертона, мое малолетство. Подлинное ничтожество. Рени, Рени, мой ручеек…

— Уже недолго осталось, — сообщил Механик.

— Это все что — прикол такой?

Фиона тихонько спела мне нашу муравьедскую песенку:

На самом деле это больше напоминало мелодекламацию.

— Папочка? — сказала Фиона.

— Да, милая?