Читаем Объект Стив полностью

— Глядите, — вступил в разговор Лем, показывая пальцем в окно, — белый пошел.

— Паренек — просто находка для комедии, — сказала Мариса.

Со стены приглушенно бормотали новости бизнеса. Уильям спал на сборном замшевом диване. Лаптоп потихоньку съезжал с его лап. Тапочек свалился на ковер. На пальцах ног были заметны синяки.

— Ой, — сказал Уильям, проснувшись. — Эй. Ух ты. Здорово. Вот это да. Гляди-ка. Эй. Привет. Заходи, садись.

— Он звонил, — сказала Мариса. — Я не хотела тебя отвлекать.

— Торгую прямо во сне, — сказал Уильям. — Спящий брокер.

— Он не сообщил мне, зачем приехал, — сказала Мариса. — Сказал только, что хочет поговорить с нами обоими. Кофе?

— Кофе, — сказал Уильям. — Впечатляет. Кофе?

— Я участвую, — ответил Лем.

— Он участвует. Впечатляет.

Уильям взглянул на свои опухшие пальцы на ногах.

— Думал, к нам псих забрался, — сказал он. — Взломщик. Вот я и пнул сервант.

Мы немного посидели молча. Уильям, казалось, совершал со своего ноутбука некие жизненно важные транзакции. Заглянув ему через плечо, я увидел, что он меняет обои на рабочем столе с морского пейзажа на корзину с яблоками. Лем внимательно наблюдал за графиками движения ценных бумаг на экране, висевшем на стене. И вид у него при этом был такой… всеотменяющее изумление.

— Тебе кто-нибудь объяснял когда-нибудь всю эту хрень? — поинтересовался я.

— Что именно? Почему «биотеки» падают?

Мариса вернулась с подносом, заставленным чашками с капуччино.

— Корица? Мускатный орех? — спросила она. — Я рекомендую кардамон.

— Она никогда с этой дрянью не ошибается, — сказал Уильям. — Я прав?

— Мы обычно пили растворимый, — сказал я.

— Дорогая, это правда?

— Боже, — сказала Мариса. — Я уже и не помню. Вполне может быть. Похоже на тот образ жизни, что мы тогда вели.

— Итак, — решительно начал Уильям, — что привело вас в Тенакилл? Не то чтоб мы не рады были вас тут видеть. Особенно, как ты понимаешь, с учетом всего. То есть ты действительно держишься, жмешь на газ, да? В смысле, под давлением. Давлением твоей болезни. Как твоя болезнь, ничего?

— Не особо, — сказал я.

— Что не особо?

— Я не особо жму на газ. Я жму на тормоз. Улавливаешь? Какой круг делаешь после того, как гонка закончилась?

— Круг почета?

— Нет, другой, — сказал я.

— Охлаждение, — выдала Мариса.

— Вот именно, — сказал я, — охлаждение. Моя гонка закончилась. Понимаешь, о чем я тут говорю?

— Ух ты, — сказал Уильям. — Впечатляет. То есть не впечатляет. То есть впечатляет со знаком минус. Тебе деньги нужны? У меня есть деньги.

— Я знаю, что у тебя есть деньги.

— Мне кажется, это уже все знают, — заметил Уильям, — моя прижимистость известна гораздо меньше. Но кое-что я готов для тебя сделать. Наличные. Чек. Назовем это ссудой, но только чтобы как-то назвать. Послушай, ты же мой друг. А друзья — это на всю жизнь. Или пока дружба не закончится. Но дружба все равно тут ни при чем. Это я понимаю. Куда подевались мои очки?

— По-моему, не нужны ему деньги, — сказала Мариса. — Правда?

— Правда, — сказал я.

— Мне кажется, он хочет чего-то большего. Я права?

— Права, — сказал я.

— Нечто большее, чем просто деньги, для меня сейчас слишком, — сказал Уильям.

Я отхлебнул капуччино и, поперхнувшись, выплюнул обратно в чашку.

— Это не кардамон, — сказала Мариса.

— Похоже на кровь, — сказал Лем.

Мне отвели гостевую комнату.

«Комнату вины», как, я слышал, из холла ее назвал Уильям. Над шепотом ему бы еще поработать.

Его инвестиционный портфель в полном порядке, сказал он, даже после «жестокого апреля», этой биржевой паники прошлой весной, так что о расходах мне волноваться не стоит. Кроме того, у него состоялся небольшой разговорчик с Леоном Голдфарбом. Договоренности по облегчению кое-каких индивидуальных и коллективных тягот будут заключены в ближайшем будущем.

— И что это значит?

— Это ты мне скажи, — сказал Уильям. — Похоже на еврейские разговорчики.

— Полегче, — сказал я.

— Не будь ребенком, — сказал Уильям. — Мой дядя прятал жидов в Роттердаме.

— Ты не рассказывал.

— А ты не спрашивал.

— В какой период войны это было?

— Какой еще войны? Это было в начале семидесятых.

Комната вины была хорошей комнатой.

Мне выдали свежие цветы, свежее постельное белье, свежие фрукты, аудиокассеты с приливами и тайфунами, водопадами, бурями — естественными звуками для того, чтобы подтвердить собственный статус капельки в нескончаемом ливне. Мне выдали спутниковое телевидение, универсальный дистанционный пульт, даже диктофон для записи прощальных слов — на случай, если меня подведет рука.

Кроме того, у моего одра сидела дочь, которая читала мне вслух результаты матчей и стихи. Математические выкладки того и другого я не понимал, но голос Фионы как-то приглушал боль. А может, и таблетки.