В зале стоит стол для игры в аэрохоккей, й когда я не слишком занят чувствованием того, что чувствую, я играю в него с Лемом — три-из-пяти на пончики суточной свежести, которые дневная сиделка Дональд тырит для нас из кафетерия. Кадахи и я, бывало, играли в точно такой же, он стоял у его отца в подвале, пока мальчишки Торнфилда не раздолбали столярным молотком. Мир полон раздраженных неудачников. Некоторые даже выигрывают озлобленно. Я же всегда любил звук, с которым разогреваются эти малышки, — как этот аэ- рохоккейный воздух выдувается в дырочки.

Лем выступает под псевдонимом Крага, а я — Рип Ван Винки, наверное, потому, что в моей шевелюре появилось несколько седых прядей. Сегодня на кону стояло печенье с кокосовой крошкой, но игру сорвало незапланированное покаяние. Выставили скамьи сопереживания. Строем вошли зомби в пижамах.

— Я чувствую меньше, чем сегодня, — сказал Вен, теребя пушистого носорожика на своем рукаве. — Мой монстр стыда воспрял от глубокого сна.

Как только он это сказал, тонкий острый луч боли пронзил меня.

— Стив, — сказал Вен, — у вас все в порядке? Вы же весь трясетесь.

— Я в порядке, Вен, — отозвался я.

— Мы все знаем, что это значит, — сказала женщина рядом со мной.

Эстелль Бёрк. Освистанная балерина. Она остервенело грызла заусенец на большом пальце.

— Ничего это не значит, — сказал я. — Вот надо это делать прямо сейчас?

— Монстр стыда у Вена встал на дыбы, — сказала Эстелль. — А такое не выбирают.

— Спасибо, Эстелль, — сказал Вен.

— Да, спасибо тебе, — сказал я, — за минет, который Вену сейчас сделают.

— Эй! — сказала Эстелль. — В смысле — сделает кто?

Она выплюнула заусенец мне на колено.

— Все нормально, — сказал Вен.

— Какой, на хер, нормально? — сказала Эстелль. — Я чувствую, что меня сильно кинули.

— Я понимаю твое чувство, — сказал Вен, — и понимаю ярость Стива. Хоть и не могу ей потворствовать.

— А я вот не так хорошо себя чувствую, — сказал я.

— В каком смысле? — спросил Вен.

У меня имелся сравнительно безрассудный ответ, пока я не сверзился со стула.

— Стив? — сказал Вен.

— Я не Стив, — ответил я с пола.

— Тогда кто? — спросил Лем.

— Джон Кью Пилятствоу.

— Это валлийское имя? — спросила Эстелль. — Мой первый муж был из Уэльса.

— Я рагуище, — сказал я.

И все уставились на меня.

Вен довел меня до моей двери.

— Вам стоит воздержаться от падений, — сказал он. — Этим вы сводите на нет успешность выздоровления.

Лем сидел внутри на полу у кровати, роясь в катышках пыли.

— Что здесь происходит? — спросил я.

— Ничего, — ответил Лем. — Я закинул перкодан.

— Где ты взял перкодан?

— У твоего дружка, сиделки Дональда. У доброго заботливого Дональда.

— Я еду домой, Лем, — сказал я. — Жить или умирать, но я еду домой.

— Пожалуй что умирать, — сказал Лем.

— И ты поедешь со мной.

— Не могу, — ответил Лем. — Я же сельский парнишка.

— Ты урод, Лем. Неудачный результат психосоциального эксперимента.

— У меня все не так плохо. Я понимаю шутки по телевизору.

— Сейчас нам надо держаться вместе.

— Сейчас мне надо найти перкоданки, которые я закинул.

— Никуда ты их не закидывал. Теперь никто ничего не закидывает.

— Тогда это что? — спросил Лем.

Мы закинулись пилюлями по-настоящему, открыли желе со взбитыми сливками. Потом вкатили в палату телевизор из телевизионного холла.

— Я это уже видел, — сказал я.

— Смотри не испохабь, — сказал Лем.

Землеройки жевали сэндвичи и умирали толпами. Ведущий программы стоял в кафельном тоннеле и рыдал.

— Люди перемалывались, — сказал он, — в мелкое зерно.

КЛАСС № 6

Автобусом мы поехали в город — на деньги за машинное масло. В автобусе показывали замечательное кино. О самолетах, которые падают с неба. Самолеты падали, корабли тонули, как тут было не занервничать? Автобусы съезжали, по большей части, в кюветы или обваливались с горных вершин в гористых странах, и выживали только цыплята. Но цыплят погребало обвалами. Обвалы вызывали наводнения. Реки выходили из берегов, целые деревни смывало с лица земли. Ужас, ужас. Эти чертовы страны экспортировали ужас, их следовало остановить. Возможно, даже, завоевать.

Я поделился беспокойством с Лемом.

— Да ты лишился своего долбаного рассудка, — сказал он, — это все ПОСИВ. Эта штука жрет на закуску твою способность рассуждать здраво.

— Я в отличной форме, — сказал я.

Но я снова чувствовал прострелы и дрожь. Все органы ходили ходуном, боль разливалась по венам. Лем заныкал перкодан в напузник. Я закинулся, и меня вновь настигли цыплята.

Мы прибыли на автобусный терминал Портового управления[27] на закате. Копоть дома развеселила меня не по-детски. Я провел Лема через толпу.

— Как насчет пип-шоу?

— Это все детские штучки, — сказал я.

— Как детское порно?

— Вроде того.

Я затолкал его в городскую электричку.

— Невнятное, суетливое человечество, — сказал Лем.

— Твою мать, сядь уже, — сказал я.

Возле нас, схватившись за поручень, стоял мужик. Потом сбросил штаны и, кряхтя, присел на корточки.

— Негде мне сегодня гадить, — сказал он. — Вы не знаете местечка, чтобы мне сегодня погадить?

Он протянул шляпу.

— А вы когда-нибудь это делали по-настоящему? — спросил его Лем.

— Что — это?