Читаем Ночные гоцы полностью

Сегодня было одиннадцатое апреля, суббота. После встречи с Шумитрой на окраине Кишанпура, он добрался до своего эскадрона, разбившего лагерь в джунглях. Было четыре утра, четверг. Большую часть дня он проспал, в четыре пополудни они двинулись на Бховани, и прибыли туда в три часа утра в субботу. Через четыре часа он явился в бунгало Булстрода, чтобы представить рапорт, и полковник послал за Кэролайн и Пекхэмом, чтобы они тоже присутствовали. К тому моменту он и вправду сильно устал: он проскакал сто тридцать миль при температуре от 90 до 105 градусов в тени,[83] и в придачу, дважды переплыл Кишан. Но не физическая усталость была причиной тому, что из зеркала на него смотрело изможденное лицо с напряженными складками в уголках рта. Он побывал в подземелье чувств, и носил на себе отметины своего опыта. Он думал, что никто этого не заметит, но у Булстрода всегда был острый глаз, а у девушки — непредсказуемые вспышки сочувствия. Они оба поняли, что он истощен душевно. Это было вчера. Сегодня он чувствовал себя менее усталым, но более вялым. Его работа была закончена. Булстрод провел день и ночь, думая, что теперь предпринять, и теперь они собрались в бунгало, чтобы услышать его решение.

Булстрод сказал:

— Ты не просто устал, мальчик. Ты все сделал правильно, если не считать того, что нарушил приказ. Что касается рапорта: ты уверен, что рани поняла — эти парни охотятся за ней?

— Да, сэр.

Вчера он сказал, что предупредил рани об опасности, но не упомянул, где и как они встретились. Он старался не смотреть в глаза полковнику и заметил, что при таком освещении на руках Кэролайн четко проступают голубые жилки вен.

— Ну и хорошо. Не хотелось бы думать, что она погибла из-за нас. Теперь пусть она сама расхлебывает кашу — или заставит других ее расхлебывать, а? Скорей всего, она уже вздернула дюжину-другую заговорщиков, можете мне поверить.

Вошел слуга и подобрал с полу апельсиновые корки, которые Булстрод бросал туда, пока ел. Он продолжал, не переставая жевать:

— Жаль, что у тебя не было возможности потолковать с Пуршоттам Дассом. Это главный жрец тамошнего храма, толстяк с красной полосой на лбу. Это шиваитский храм: они молятся Шиве как творцу, богу плодородия и разрушения сразу. У них есть отлично расписанная рукопись «Шива Пураны»[84] — там перечисляются тысяча и восемь имен Шивы. Не видел фриз с изображением праматхов?[85] Самый лучший образец резьбы от Дели до Нагпура: когда смотришь на него, кажется, что камень живет. Чертовски жаль! Впрочем, у тебя были другие дела. Значит, так.

Я внимательно прочел рапорт. Положение таково: или Серебряный гуру, он же рядовой-как-бишь-его врет — или он говорит правду. Допустим, он говорит правду. Мы отправляемся к Делламэну и он клянется, что все это вполне официально и чисто, но слишком секретно, чтобы объяснять женщинам, и таким неотесанным солдатам, как мы. И, Богом клянусь, он может быть прав. Этим парням — комиссарам, коллекторам, резидентам — часто приходится самим угадывать, какой должна быть политика и действовать на свой риск и по своему усмотрению. Если они угадывают неверно, а хуже всего — если они слишком пристают к вышестоящим с вопросами и заставляют тех поступать по-христиански, их по-отечески похлопывают по спине и отправляют лет этак на двадцать коллекторами в какой-нибудь Дырапур. Не забывайте, что за Делламэном уже должен числиться какой-то грешок, иначе его бы не загнали в наше захолустье, с его-то мозгами!

Отсюда следует только одно — по возможности никуда не соваться. Мы — солдаты, рабочие орудия чертовски огромной машины, и лучше нам держать пальцы подальше от ее внутренностей, а то может случиться Бог знает что. Мне глубоко плевать, пусть Делламэн берет взятки хоть до Судного дня! А рани заслуживает, чтобы ее убили.

Моя обязанность — убедиться, что Делламэн в курсе происшедшего и в частном порядке отослать рапорт генералу. В этом случае Делламэн может делать, что ему вздумается — вправе поступать, как считает нужным. Не забывайте, что мы арендуем эту территорию, а в Кишанпуре никогда не было резидента, так что наш комиссар работает за двоих. Генерал тоже может делать, что ему вздумается; может даже написать главнокомандующему, что в Кишанпуре творится что-то странное. Сами понимаете, что будет дальше: его письмо через генерал-губернатора спустится к Делламэну. Все строго секретно и в итоге — шиш! Вот так. Это все при условии, что гуру говорит правду.