Читаем Ночной пленник полностью

— Я постараюсь вскоре снова тебя навестить… И еще попробую договориться с охраной, чтобы тебя перевели куда-то, где есть туалет и ванная. Сейчас нормальные ребята в смене. Может, они разрешат проводить тебя туда хотя бы на время. Ты хочешь есть?

— Нет, только пить.

— Вот, — он протянул ей бутылку с водой, и она жадно припала губами к горлышку. — Я не могу это здесь оставить… Но я обязательно вернусь…

Владимир собирался рассказать ей и еще кое-что, но все не решался. Только она вдруг озвучила его мысли сама.

— Б-барон… поймал его? — В ее голосе вновь появилась дрожь.

— Да.

— Он жив?

— Да, он жив. Только без сознания. Мы подбираем ему такую дозу препарата, чтобы он значительно ослаб, но мог продержаться долго. Хотя… я понятия не имею, как его организм отреагирует на те вещества, что мы вводим…

— В-вы… могли бы передать ему кое-что, когда он очнется?

— Конечно…

— Скажите, что я его прощаю…

***

Барон лежал под капельницей и смотрел в потолок. Вся эйфория прошла, осталось лишь тошнотворное ощущение собственной никчемности… а еще разочарования, сомнения, страх, необъяснимая тревога. Неужели он жил с этим всегда и не понимал, насколько ничтожен?! Неужели верил, что выстроенный еще его отцом порядок невозможно уничтожить в одночасье? Неужели считал себя хозяином жизни, который никогда не совершит ни одной ошибки, ни одного просчета, не сделает ни одной осечки…

Блядь, а доза, оказывается, вставила по самые яйца, дав на какие-то ничтожные мгновения почувствовать себя настоящим, эффективным, способным разнести все по кирпичикам и голыми руками придушить любого… без колебаний, без усталости, без угрызений совести, без промаха. Теперь же он лежал обескровленный, раздавленный и разбитый, и, как бывало встарь, мучился полным набором гребаных, мать их, эмоций. Сегодня он слишком многих потерял… потерял безвозвратно… и потерял по собственной вине, потому что переоценил свои возможности и способности. Самым поганым было то, что из-за его беспечности погибли надежные люди, те самые, которых он мог спокойно держать при себе и не беспокоиться ни о чем, даже спать почти спокойно… Теперь враги и предатели мерещились в каждом углу. С чего бы оставшейся кучке всяких ублюдков и головорезов не потягаться с ним за власть, когда он так ослаблен и раздавлен?!

Блядь… как же снова хотелось дозы… ему бы хоть немного той уверенности, что она давала, хоть немного той ясности мышления и льющей через край энергии, когда даже ссалось с радостью. Теперь он понимал, почему батя избил его тогда до полусмерти за сраный косячок травки… а еще орал, что опустившийся сортирный торчок ему не нужен… Ему тогда было всего-то лет тринадцать-четырнадцать, и кореша уже все обкуривались, сколько влезет, до зеленых чертиков в глазах, один он чувствовал себя папенькиным сынком, которому было нельзя… Тогда ему казалось, что если бы отец не мордовал его вечно по любому поводу, смысл его слов дошел бы до него и так… Сейчас он вдруг понял, что нет, не дошел бы… слишком близко он всегда ходил по краю пропасти и слишком много дел имел со всяким отребьем, чтобы позволить себе вот так расслабляться.

«Подсаживай на эту дрянь других, — одержимо орал тогда озверевший от ярости отец. — Пусть просирают себе мозги! Пусть скатываются в говно! Но ты! Ты должен всегда оставаться в трезвом уме и твердой памяти, чтобы уметь дергать их всех за веревочки! Не будь слабаком! Будь тем, кто бьет и кормит, бьет и кормит, бьет и кормит, блядь! Чтобы от тебя! Зависели!» С каждым словом он наносил ему удары сапогами. Бил по ногам, по рукам, по спине, конечно, не вредя жизненно важным органам. Но больно было до слез, к тому же он и так уже разбил ему нос и губы, и Виктор захлебывался собственной кровью. Зато теперь эти воспоминания помогли протрезветь и вновь осознать, кем он являлся. Никаких угрызений совести, никакого страха в присутствии других, никаких сомнений. Ведь именно за это все эти крысы перед ним дрожат, заглядывают в рот и исполняют любое его требование. На что он способен, многие уже видели. Да и сейчас все-таки именно он, в одиночку, подстрелил этого чертового кровососа, и если нужно, он всего его распотрошит, все соки из него выжмет, чтобы разгадать его природу и, возможно, самому стать таким, как он.