Читаем Ночной пленник полностью

Теперь он даже не знал, с чего начать. Просто жадно, похотливо облапывал ее взглядом с ног до головы, чувствуя, как весь закипает внутри. Сегодня она была охуенно красива. Так красива, что брюки рвались от мощного стояка. Только вот ответной похоти он в ней так и не почувствовал. Он мог бы возбудить ее зовом, но не хотел. Пока что был зол, к тому же гораздо больше желал ее крови, а не ее тела. На несколько минут застыв, нависая над ее испуганно сжавшейся фигуркой, Ник крепко сжал в пальцах плечики ее платья, а потом рванул, одним мощным движением рассекая платье спереди пополам. Она отчаянно вскрикнула, но он положил ладонь ей на рот — мягко, но угрожающе-предупредительно. Ее частое горячее дыхание согревало и щекотало кожу. Убедившись, что она не станет кричать, Ник разорвал на ней спереди лифчик, а потом сорвал его с плеч вместе с обрывками платья. Маленькие кружевные трусики тоже треснули от одного рывка, и вампир склонился к ее лицу, вдыхая запах ее кожи и волос.

— Посмотри мне в глаза, Марьяна… и назови хотя бы одну причину тебя не убивать? — его голос хрипел от волнения, предвкушения и желания, но девушка так и не подняла на него взгляд, только плакала. Он наблюдал, как вздрагивают ее губы, ее подбородок, ее брови и веки, а потом взвалил ее на плечо легко, как пушинку, и понес вверх по лестнице в свое темное логово, а там бросил на кровать. Совершенно забыв, что она не видит в темноте, он не стал включать свет, да и потом, уже вспомнив об этом, он посчитал, что свет ей сегодня не понадобится. Пьянея от нетерпения, Ник поймал ее ослабленные, почти не сопротивляющиеся руки и прижал их к постели, а сам припал к ее шее и глубоко вонзил зубы в вены.

Он пил кровь жадно, быстро, большими глотками, закрыв глаза и наслаждаясь насыщением и умиротворением, совсем не контролируя, сколько он уже выпил. Когда девушка в его смертельных объятьях ослабла, а затем безвольно обмякла, он остановился и отбросил в сторону похолодевшее бледное тело. Затем откинулся на подушку, часто дыша и запуская пальцы в растрепавшиеся волосы. Внутри все было пусто, будто это не он выпил ее, а она его — до дна, до последней капли. В голове почему-то роились какие-то странные предчувствия. Может, дежавю… смутное ощущение, что с ним уже было когда-то нечто подобное… От этого в животе черной воронкой закручивался смутный страх… Цепляясь за обрывки незнакомых образов, вампир вдруг сделал глубокий вдох, широко раскрыв глаза и невидящим взглядом уставившись в темноту…

Перед внутренним взором до дрожи реалистичной галлюцинацией предстало старинное поместье, благоухающее старым цветущим фруктовым садом. Ряды деревьев, убранных белыми шапками цветов, казались бесконечными, и создаваемые ими коридоры, сотканные из солнечных бликов и ажурных теней, так и манили, так и звали вдаль. Никита, кажется, был ребенком, и ему хотелось кричать от радости и бежать, бежать по этому саду, так радостно было на душе и так хотелось поделиться со всем миром этой своей радостью. Эмоции от обретенного, такого короткого, но такого светлого воспоминания, захлестнули с головой, заставив задохнуться. Он попытался продлить эти мгновения, понять, к чему они приведут, но в мозгу уже нарисовалась совсем другая картинка, не менее яркая, но поразительно гнетущая и мрачная в сравнении с красками ослепительного жаркого весеннего дня.

Теперь он оказался в роскошной, но почему-то необыкновенно темной и холодной спальне, в которой плотные шторы были задвинуты намертво, воздух был свинцовым и затхлым, а кругом толпилась куча народу. Какая-то женщина в длинном темном платье на старинный манер и в белом переднике почему-то завесила огромное зеркало на трюмо черным покрывалом, а на другом конце комнаты другие женщины тихонько подвывали, утираясь платочками, крестились и молились. Никита даже не сразу обратил внимание, что на кровати кто-то лежит. Возможно, все дело было в том, что лежащая там женщина была настолько худа и бледна, что просто утопала в белых перинах, подушках и под пышно взбитым одеялом. Он смотрел на эту красивую, совсем еще молодую женщину и не узнавал, пока вдруг не понял, что это его мать и что она мертва. Это осознание отозвалось острой болью в груди, а глаза как-то непривычно, по-детски защипало от слез.