Читаем Ночь времен полностью

Откуда же явилась Джудит, принеся с собой шквал новизны, ворвавшись в его жизнь подобно тому, кто неожиданно входит в комнату, тому, кого не ждали, тому, кто рывком распахнул дверь, впустив снаружи волну холода, что в одну секунду изменит застоявшуюся атмосферу. Само ее существование явилось неким нарушением порядка, методичной каруселью вращающейся двери, вторжением, о котором резким звоном сообщает колокольчик при входе, на что обращаются все взгляды, большей частью исподтишка: взгляды неудовольствия или раздражения, любопытства, а возможно, и зависти, взгляды потаенного желания, мужские взгляды косных испанцев в темных костюмах, сидящих в кофейнях, в этом исключительно мужском полумраке, прослоенном табачным дымом. Джудит Белый, неизменно стремительная, перемещалась среди медлительных людей эмиссаром самой себя, носителем экзотики, чья сила лишь увеличивается оттого, что это излучение происходит независимо от ее собственной воли и ее характера, являясь светлой посланницей чего-то, что могло бы стать залогом, залогом иной жизни в другой стране — не столь суровой, с менее землистыми и мрачными красками; ее появление было подобно взрыву, какому-то чуду: вроде как женщины из плоти и крови, но в то же время призрака. Это был синтез всего того, что Игнасио Абель в первую очередь и искал в женщине, что было самой желанной для него сутью женственности: чего-то не застывшего, такого, что невозможно предсказать, возникавшего некстати и исчезавшего с такой быстротой, что сетчатка глаза не успевает зафиксировать образ, да и запечатлеть его в памяти — задача столь же непосильная, как остановить ход времени или задержать его, продлив тайное свидание. Так выглядит Джудит Белый на той единственной фотокарточке в его бумажнике, где образ ее несколько размыт, потому что в тот самый момент, когда щелкнула автоматическая фотокамера, она как раз поворачивалась; образ с легкой дымкой вокруг глаз и улыбкой, которой она радостно встречает что-то, что привлекло ее внимание, позабыв на мгновение, что позирует для фото, — именно этот миг оказался запечатлен. Она, наверное, томительно ждала в том уличном фотоавтомате, и внезапно что-то или кто-то заставил ее слегка склонить голову и улыбнуться, почти рассмеяться, так что вспышка высветила подбородок и скулы и кудрявую головку, просверкнув в слегка размытых зрачках и блеснув на губах. Несовершенство фото только способствует тому, что оно еще больше нравится Игнасио Абелю: слепой случай показал Джудит гораздо более живой без вмешательства профессионального взгляда и намерения фотографа; будто там, в тот спасенный от течения времени миг, она и вправду стала одним из тех детальных и совершенно фантастических изображений фрагментов растений, полученных первыми фотографами, в чьих руках еще не было камеры, в те времена, когда им было достаточно поместить листик или травинку на бумагу, смоченную в светочувствительной жидкости. Но есть и еще кое-что: фотография эта кажется более настоящей, потому что на ней пока что не та Джудит, которую он помнит, а та, которая даже еще не приехала в Мадрид: ее образ не искажен ни их знакомством, ни наваждением его желания, она — нетронутая в своем далеке, в той же степени она сама, как и в тот момент, когда ворвется в его жизнь спустя несколько месяцев, в том будущем, о котором она, улыбаясь на этом фото, еще и не догадывается, поскольку даже не знает, что вот-вот получит предложение, которое заставит ее изменить планы и ускорить поездку в Испанию.