Читаем Ночь времен полностью

Порой ему казалось, что одолевавшие его приступы ярости скорее имеют отношение к эстетике, чем к этике; больше к безобразию, чем к несправедливости. В ротонде отеля «Пэлас» барчуки-монархисты поднимают чашки с чаем, оттопыривая мизинец с некрупным перстнем и длинным отполированным ногтем. В самых модных кинотеатрах персонажи фильмов просто профанируют это чудо техники, звуковое кино, неожиданно принимаясь распевать фольклорные куплеты. Они наряжены в жуткие национальные костюмы, с широкополой шляпой, беретом или крестьянским платком на голове, сидят верхом на ослах, опираясь на оконные решетки с цветочными горшками. Газета «Эральдо» с патриотическим воодушевлением сообщает о том, что большая коррида в рамках посвященного Деве Пилар фестиваля в Сарагосе началась с парада куадрилий под торжественно звенящие звуки «Гимна Риего»^{65}. В доме семейства Понсе-Каньисарес-и-Сальседо, в дальнем конце мрачного коридора, мигают маленькие электрические фонарики, освещая по периметру цветной образ Иисуса Мединасели^{66} под вычурным козырьком в стиле мудехар за оградкой, имитирующей андалусийский балкон. Расположившись в кресле эпохи Возрождения в столовой, заставленной темной мебелью, имитирующей нечто среднее между готикой и мавританским стилем, с инкрустациями медальонов Католических королей, дон Франсиско де Асис Понсе-Каньисарес, вышедший в отставку бывший член Высочайшей депутации провинции Мадрид, громко и с выражением, серьезным голосом зачитывает передовицы и парламентскую хронику в «АБС», а его супруга, донья Сесилия, слушает его с одновременно легкомысленным и нетерпеливым выражением лица, вставляя «очень хорошо», или «ну конечно», или «какой позор» каждый раз, когда дон Франсиско де Асис заканчивает абзац с интонацией изрекающего истины оратора, а также ощущая всплески эмоций и симптомы пищеварительных проблем, о чем она во всех подробностях сообщает всем домашним. Дона Франсиско де Асиса пьянит апокалиптическая проза парламентских выступлений Кальво Сотело, а также хронистов, что разглагольствуют об ордах, азиатских мятежных толпах большевиков или о бодрой мужественности и воинственности германской молодежи, приветствующей фюрера на стадионах оливковыми ветвями и молодцевато вскинутыми правыми руками. Ему нравятся такие слова, как «орда», «толпа», «пучина», «коллапс», «сожительство», и по мере того, как он читает и повышается градус его возбуждения, голос его становится все более высокопарным, и чтение уже сопровождается жестами трибунного оратора, яростно стучащего кулаком по столу или грозным обвинителем поднимающего указательный палец. Он любит чеканные обороты речи и крылатые латинские выражения: alea jacta est[25]; sic semper tirannis[26]; хорошо смеется тот, кто смеется последним; лучше умереть стоя, чем жить на коленях; лучше честь без кораблей, чем корабли без чести; трубы судьбы; момент истины; та капля, что переполняет чашу терпения. Горячечные репортажи посланных в Германию и Италию корреспондентов и публикации фалангистов, которые приносил в этот дом его сын Виктор, служили для него источниками поэтической прозы, не столь выдержанной, однако не менее пьянящей, позволявшей ему льстить себя надеждой, что он видит мир в полной гармонии с юношеским спортивным динамизмом новых времен. Но по отношению к Игнасио Абелю он действительно неизменно демонстрировал решительное благоволение объятий и поцелуев, в котором присутствовала любопытная мешанина восхищения и снисхождения: восхищение блестящими способностями зятя и тем упорством, с которым он преодолел трудности, связанные с его происхождением и ранним уходом из жизни родителей; снисхождения к его политическим убеждениям, которые он, возможно, если бы дал себе труд подумать, счел бы следствием некой чисто эмоциональной верности отцу-республиканцу и социалисту, чем настоящим личным радикализмом. Как можно быть экстремистом и одновременно так любить хорошо скроенные костюмы и хорошие манеры? Если Игнасио Абель и был социалистом, то, должно быть, социалистом в той цивилизованной, наполовину британской, манере, свойственной дону Хулиану Бестейро или дону Фернандо де лос Риосу^{67}. Однако, по мнению дядюшки-священника, нельзя дать себя обмануть, потому что именно такие социалисты и есть самые худшие, самые коварные! Кто, как не Фернандо де лос Риос, со всеми своими елейными манерами, придумал это богохульство — закон о разводе, — когда занимал место министра юстиции? В глубине души дон Франсиско де Асис не мог не сравнивать упорство и характер своего зятя, который сделал себя сам, выйдя из ниоткуда, с бесполезностью своего собственного сына, у которого все всегда было, а он даже не смог окончить юридический факультет и стать адвокатом, годами менял занятия, прыгая с места на место, нигде не задерживаясь, с ветром в голове, марая свое имя в бесполезных проектах и сомнительных делах, а теперь с недюжинным энтузиазмом окунулся в движение фалангистов, что в душе Франсиско де Асиса вызывало скорее тревогу и недоверие, чем симпатию. Он опасался, что с сыном его что-нибудь случится, что он впутается в какую-нибудь драку и его посадят или что в один прекрасный день он падет мертвый на улице в результате одной из разборок с применением огнестрельного оружия, в которые ввязывались фалангисты и коммунисты, — с детства такой неловкий, такой пугливый, несмотря на свою браваду, синюю расстегнутую на груди рубашку, сапоги и блестящую от гуталина портупею.