Читаем Ночь времен полностью

Она встала и смотрит теперь на него сверху вниз, словно бросая вызов, ожидая, что он сейчас что-нибудь скажет, что тоже встанет и преградит ей путь. Игнасио Абель забыл, как легко краснеет ее светлая кожа. Его руки теперь лежат на столе параллельно, но это — единственное движение, которое он себе позволил. Он поднял на нее глаза, а потом перевел взгляд на огонь в камине и на место, где секунду назад сидела Джудит. Она уйдет, и какой бы шаг она ни сделала, это будет их окончательным прощанием. Ему вспоминается Морено Вильят — летом, в той его комнате в резиденции: теперь мы уже твердо знаем, что многое бывает в последний раз; что нет такого прощания на бегу, которое не сможет оказаться последним. Она пройдет через утонувшую в тенях библиотеку, через темный холл. Он услышит, как захлопнется за ней дверь, содрогнется весь дом, после чего, должно быть, он станет прислушиваться внимательнее, ожидая услышать шум двигателя. Раздраженная, вся на нервах, Джудит не сможет завести его сразу. Но после двух или трех неудачных попыток тарахтение двигателя выровняется. Не меняя позы, не сходя с места и не отводя взгляда от пламени, он будет слушать, как постепенно стихает этот звук, пока не исчезнет вовсе: красные огоньки задних фонарей, словно тлеющие в камине угли, погаснут в туннеле переплетенных ветвей деревьев. В воцарившейся тишине снова станет слышно шлепанье капель дождя, гуденье огня в камине, резкий треск прогоревшего полена. И через какое-то время не останется ровно ничего, что напомнило бы ему о том, что здесь была Джудит: только тарелка с недоеденным ужином, только недопитая бутылка пива. Он пойдет наверх ложиться спать, освещая дорогу керосиновой лампой, и тщетно будет искать запах Джудит на полотенце. Стоя перед зеркалом, примется чистить зубы; половина лица потерялась в темноте, глаза косят в сторону, не желая смотреть на свое отражение. Он не потянется к ней рукой, пытаясь остановить ее в миг, пока она в пределах его досягаемости. Джудит начнет говорить, остановившись в проеме двери, которую только что открыла и в следующую секунду захлопнет за собой, но ярость не вынудит ее повысить голос.

— Ты думаешь, что знаешь все, но ничего ты не знаешь. Те добровольцы, о которых я говорю, едут в Испанию вовсе не туристами, уверяю тебя. Многие уже там, проходят военную подготовку, чтобы влиться в республиканскую армию. Их приедет больше — из Америки и многих других стран. Будь все так плохо, как ты говоришь, нас бы столько не было. Не будь почти никаких различий между той и другой стороной, сводись все только к варварству и полной бессмыслице, неоткуда было бы взяться стольким умным и смелым людях, готовым рискнуть жизнью в Испании. Ты меня знаешь: я не фанатичка. И коммунисты не слишком мне симпатичны. Но именно они формируют добровольческие отряды, поэтому я еду в Испанию с ними — и многими другими людьми, которые, как и я, вовсе не коммунисты. Не полюби я так сильно тебя, я бы и Испанию не полюбила. Но теперь она — и моя страна, и то, что там происходит, разбивает мне сердце, как только я вижу в газете названия испанских городов или слышу их по радио — исковерканные, неправильно произнесенные. Каждый раз, когда возникает «Мадрид». Это мой город — ты открыл его для меня. Я два года прожила в Лондоне и Париже, но так и не перестала чувствовать себя там иностранкой. Иностранкой, которая ходит по прекраснейшим музеям и мучается угрызениями совести оттого, что начинает скучать там слишком быстро, оттого что она не европейка. Но когда я приехала в Мадрид, едва ступив на тротуар площади Санта-Ана и сделав первые шаги между чистильщиками сапог и торговками зеленью, я будто снова оказалась в Нью-Йорке. Мне нравятся испанцы. Они запали мне в душу, как вы выражаетесь. Мне нравятся ваши медленные раздолбанные трамваи, нравятся красные герани на балконах. Рынок Растро я люблю ничуть не меньше, чем музей Прадо. И это вовсе не романтизм американки, как ты можешь подумать. Это здравый смысл в плане политики. Меня до слез трогали бедняки, которые на последних выборах с таким достоинством стояли в очереди к избирательным участкам. Мне нравилось бродить по кварталу, где ты вырос, и смотреть, как люди входят и выходят из современного здания крытого рынка, который построил ты, со знаменем на фасаде. Если Гитлер и Муссолини помогут победить в Испании военным, то что за этим последует в мире? Не хочу, чтобы они взяли Мадрид.

— И что же ты будешь делать, чтобы этому помешать?