Читаем Ночь времен полностью

Отдавая себе отчет в каждом своем движении, он идет по лестнице, на краткий миг останавливаясь на каждой ступени, не отрывая правую руку от перил, своими очертаниями повторяющих размах лестницы, созданной с учетом вечерних туалетов прошлого столетия. Собираясь наверх, он погасил огромную люстру в холле и теперь больше доверяется руке на перилах, чем слабому свету из коридора или одной из комнат верхнего этажа, откуда уже несколько минут, в соответствии с загадочной акустикой дома, до слуха его доносится энергичный плеск воды, наполняющей ванну. Сознание его одинаково отчетливо отмечает и изменение шума воды по мере наполнения ванны, и каждый шаг, и каждый удар сердца в груди; каждый вдох и каждый выдох, и то, как раздуваются ноздри, хотя воздух почему-то не может наполнить легкие, и ему кажется, что он задыхается, и ощущение это не менее явственное, чем беспокойство и пустота в желудке. Вспышкой воображения воссоздает он обнаженную Джудит за закрытой, по-видимому, дверью ванной комнаты: она подставляет руку под струю, пробуя воду. Ему кажется, что давно почившие мертвецы с сумрачных писанных маслом портретов провожают его взглядом, следят за тем, как он поднимается по лестнице; горделивые покойники неодобрительно, сверху вниз осматривают чужака — молчаливого лазутчика, вора, выдворить которого им не под силу, как и поднять тревогу по случаю его появления; на него смотрят те, кто жил здесь, кто поднимался и спускался по этой же лестнице полвека или век тому назад, кто вел тихие неспешные беседы возле горящего камина, кто освещал дом свечами и керосиновыми или газовыми лампами, оббивал своими ногами кромки тех же ступеней. Вот и они с Джудит вдвоем провели при таком освещении несколько часов, а когда вдруг вспыхнул жестокий электрический свет, глазам их оказалось трудно к нему приноровиться. Этой ночью время, насыщаемое словами, медлит, и то, что случилось только что, немедленно приобретает туманность воспоминаний. Джудит, сверкая дождевыми каплями на лице и в волосах, вернулась в библиотеку и встала в дверях, не вполне узнавая место, откуда вышла всего несколько минут назад, таких долгих для нее минут. Книжные полки до самого потолка, рояль, длинный стол, множество складных стульев у стены, огромный глобус — холодные театральные декорации. Она щелкнула фарфоровым выключателем, и они оба вновь погрузились в мир, где слова и человеческие фигуры соразмерны огню в камине, пляшущему язычку свечи и мягкому свечению керосиновой лампы, соразмерны этой заколдованной комнате, удвоенной отражением в зеркалах оконных стекол, за которыми — холодная мокрая тьма. Она попросила не выключать радио: как раз попалась волна, откуда далекой пульсацией долетала до них танцевальная музыка, пронизанная острыми пиками кларнета и женского голоса, гибкого и высокого, время от времени прерываемого аплодисментами и словами ведущего, объявлявшего следующую композицию. Радио служило музыкальным фоном разговора, хотя они вряд ли его замечали, точно так же, как лишь изредка, пунктиром, слышали дождь, когда оба на секунду умолкали, теперь несколько ближе друг к другу, пока еще разделенные невидимым рвом, но уже не той границей, с разных сторон которой они мерялись враждебными взглядами, и произнесенные слова прорастали ледяными кристаллами на нейтральной полосе, в ничьем пространстве между теми, для кого прикосновение невозможно. Когда Джудит появляется в библиотеке, она слегка дрожит от холода: мокрая от дождя тонкая рубашка липнет к коже. В прошлой их жизни, в весеннем Мадриде, где вечерами в непогоду так внезапно холодает, она точно так же дрожала и прижималась к нему, когда они, покинув отдельный кабинет трактира, гуляли вдоль реки Мансанарес, и он набрасывал ей на плечи свой пиджак. Он и теперь заметил, что она немного дрожит, но ничего не предпринял, оставшись возле камина перед радиоприемником, который она попросила не выключать, но не обращала на него внимания; руки его покоятся на потертых подлокотниках кожаного кресла, он не может встать и пойти ей навстречу, будто отказали ноги, и он так же бессилен, как и тогда, когда сидел и слушал, как она уходит, думая, что больше она не вернется. По крайней мере, Джудит не уехала. Подбросив поленьев в огонь, она села, скрестив ноги, на пол перед камином, и, обняв себя и пытаясь согреться, обращая взгляд то на языки пламени, то на него — такого строгого в этом кресле, такого серьезного, будто это призрак одного из прежних обитателей дома. Он настроился улавливать малейшие изменения в ней, словно в температуре воздуха или яркости света, но не решается позволить себе ни тени надежды. Джудит скинула туфли, стянула с ног промокшие носки. Как бы ему хотелось взять эти ступни и разминать их, пока не согреются. Крепкая пятка, на щиколотке бьется тонкая жилка, пологий подъем ноги с голубыми змейками вен, пальцы с покрытыми лаком ногтями. Он открыл было рот, намереваясь что-то сказать, прервать затянувшееся молчание, но Джудит его опередила. Она слегка подалась вперед, и с тайным наслаждением он увидел ложбинку начала ее груди в темном вырезе приоткрытой рубашки. Огонь камина блестел на ее волосах и скулах масляным золотом.