— А что побуждает вас сделать вывод, что он провалился? Неужто вы полагаете, что эта народная милиция со старыми ружьями способна разгромить армию? Как видите, они принялись делать революцию. Удивительно только, что эти люди настолько усердствуют в своем стремлении спалить все мадридские церкви, что с точки зрения архитектуры весьма и весьма прискорбно. Победа останется за военными, однако они слишком неповоротливы, так что на все про все времени у них уйдет предостаточно. Но вот таким людям, как вы и я, в подобные времена здесь совершенно не место. Я, по крайней мере, могу рассчитывать на свое посольство. А вы, профессор Абель, что собираетесь делать вы? Есть ли у вас возможность вернуться в Сьерру, к семье? А еще лучше — поедемте со мной, от греха подальше, пока все не утрясется. Вы же знаете, что вам сейчас далеко не безопасно оставаться в Мадриде. Достаточно было видеть, с каким лицом вы сюда вошли, чтобы понять, что вы прекрасно об этом знаете. В Биаррице же мы прекрасно сможем уладить все формальности с посольством и Бертон-колледжем и подготовим документы для путешествия в Америку. От вас требуется только сообщить, кто с вами поедет.

Телефонный звонок громким эхом разносится по пустой гостиной, откуда рабочие в комбинезонах только что вынесли свернутые шкуры быка и зебры, лежавшие на полу. За окнами на крышах пляшут отсветы пожаров. Горничная приближается к ван Дорену с телефоном в руках, и тот отходит от Игнасио Абеля с прижатой к уху трубкой, наклонив голову и время от времени произнося что-то односложное по-английски. Наверняка звонит Джудит, что от него, конечно же, скрывают; наверняка он ей скажет, чтобы она не поднималась сюда, а подождала его где-нибудь в другом месте. Ван Дорен положил трубку и взглянул на часы, машинально повторив свой любимый жест — подтянул рукава, словно засучивает их, берясь за работу.

— Здесь будет такое, что никому и не снилось, профессор. Пока что черед тех, кто в Мадриде хозяин, но потом-то придут другие, и я имею в виду вовсе не этих старых вояк, кто не осмелился и носа из казарм высунуть и теперь сидит там и ждет, пока их всех не перестреляют. Нет, я имею в виду армию из Африки, профессор Абель. Ни вы, ни я, если к тому времени будем еще живы, не захотели бы увидеть, что станет с Мадридом. Они войдут сюда, как итальянские легионеры в Абиссинию. И жалости у них будет еще меньше, чем у тех же легионеров, с тем, однако, немаловажным различием, что убивать они и вправду умеют. Умеют и любят.

— Африканская армия не сможет покинуть пределы Марокко. Военный флот не поддержал мятежников. На чем же они преодолеют пролив?

Стоя посреди пустой гостиной, Филипп ван Дорен взирает на Игнасио Абеля с сочувствием, сострадая его неискоренимой наивности и неспособности добывать действительно важную информацию — ту, что сам он, по-видимому, получает из источников, раскрывать которые не расположен. Единственным пятном в белом пустом пространстве остается телефонный аппарат на полу. Закрыв окна, слуга опускает жалюзи, а потом подходит к ван Дорену и начинает что-то шептать тому на ухо, искоса поглядывая на Игнасио Абеля.

— В последний раз предлагаю, профессор: поедемте со мной. Какой смысл вам здесь оставаться? В Мадриде у вас никого уже нет.

<p>27</p>