Читаем Ночь времен полностью

Ох, как же лень! Но быстрые шаги в коридоре приближаются, раздаются удары костяшками в дверь, в которую в последние часы никто не стучал, энергичный стук, похожий на шаги человека, который ищет что-то и торопится, ступая так тяжело, что в тишине слышен скрип кожаной подошвы ботинок при соприкосновении с плитками пола; этого человека подгоняет какое-то дело, в отличие от него, Хосе Морено Вильи: его-то ничто не торопит; он если и искал что-то, часто не знал, что именно, представление об искомом сильно менялось в процессе поисков, или найденное в итоге вовсе не походило на то, что он себе представлял. Почти ничто полностью не достигало его сердца; ни в чем он не был совершенно уверен, ко всему относился с прохладцей. Иногда это его смущало, а иногда давало чувство облегчения, часто лишая напора, но и уменьшая страдания и удерживая от ошибок, в которых он бы потом раскаялся. Ему на долю выпала поздняя пылкая любовь, но он потерял ее — в конечном счете из-за апатии; и поняв, что отношения уже не спасти, испытал боль с легким оттенком мелочного облегчения. С каким потаенным удовольствием от вновь приобретенного уединения разместился он в каюте корабля, отплывающего из Нью-Йорка, чтобы вернуться в Испанию, оставив женщину, на которой собирался жениться; с какой негой после стольких потрясений, стольких любовных переживаний он снова оказался среди своих вещей в скупо обставленной комнате в резиденции. В Испании столько ярости, столько жестокости, преступлений на почве страсти, анархистских мятежей, утопленных в крови, топорных казарменных прокламаций; столько святых, мучеников, фанатиков, как на тех картинах в Прадо, где измученная кожа аскетов царапает, как мешковина, в которую они одеты, глаза в исступлении от видения чистоты, несовместимой с реальным миром, а еще — хрипота глоток, сорванных за живых и мертвых, агрессивная вульгарность, овладевшая тем Мадридом, что ему так нравился и куда он все реже отваживался выбираться — с досадой уже немолодого человека, которому почти любая перемена начинает казаться личным оскорблением. Грубость политики, профанация идеалов, в которые вообще-то никто не просил его верить, хотя какое-то время эти идеалы так грели его душу, полные разумных обещаний и эстетических мечтаний, как трехцветные флаги, развевающиеся над зданиями на таком же чистом и свежем лазурно-синем фоне, как они сами. Как же характерно для него то, что политические убеждения, очень скоро смягченные скептицизмом — по поводу мелочности души человеческой, невысокого полета и глубинной нищеты испанской жизни, — были у него настолько связаны с эстетическими капризами, с предпочтением трехцветного флага не только вульгарному красно-желтому полотнищу короля-негодяя, по которому никто не скучал, но и красно-черному, по неизвестной причине объединившему фашистов и анархистов, и просто красному с серпом и молотом, так нравившемуся теперь некоторым из его друзей, которые вдруг воодушевились Советским Союзом, фотоколлажами с рабочими, солдатами в шинелях и со штыками, тракторами и гидроэлектростанциями, голубыми рубашками, портупеями, крепко сжатыми кулаками. Быть может, он их не понимал или, хуже того, не верил в искренность и основательность их позиций просто потому, что они моложе его или более успешны; наблюдая, как они встают, чтобы петь гимны в конце литературных вечеров, он ощущал не идеологические разногласия, а стыд за них. Он никогда не умел участвовать в общественном воодушевлении, не пытаясь взглянуть на себя снаружи. Безусловно, он буржуа, более того, рантье и чиновник; но некоторые из них, из его прежних друзей, — тоже буржуа, еще большие, чем он, никогда толком не работавшие барчуки, что не мешает им с крайней серьезностью рассуждать о диктатуре пролетариата, сидя на террасе «Пэласа»^{22}, закинув ногу на ногу, с виски в руках, только что выйдя из отельной парикмахерской. Они предрекали скорое падение Республики: ее сметет победоносный натиск социальной революции, — и в то же время успешно находили возможность ездить за государственный счет на заграничные конференции или получать жалованье за туманную деятельность в сфере культуры.