Читаем Ночь времен полностью

Он видел, как их яркие фигуры уменьшаются в зеркале заднего вида по мере продвижения в сторону Мадрида, хотя он не торопился и выбрал не самый быстрый путь. Ему нравилось огибать город с запада, а потом с севера, вдоль Монте-де-Эль-Пардо, по внезапной бескрайней равнине, с которой начиналось Бургосское шоссе и по которой тянулась Сьерра, как грозная, но невесомая глыба в темно-синих и фиолетовых тонах с неподвижными бельмами облаков. Мадрид, такой близкий, исчезал на этой равнине, а потом снова возникал деревенским горизонтом из низеньких беленых домиков, бесплодными пространствами, шпилями церквей. На шоссе автомобилей попадалось очень мало, на этой прямой линии, более светлой, чем бурые ландшафты, через которые она была проложена, с хилыми деревцами по обочинам. Тут встречались в основном запряженные мулами телеги, одни — полные корзин с только что собранным виноградом, другие — нагруженные невероятной высоты грудами утиля и лома: он приближался к городской окраине, где жили старьевщики и мусорщики. Ряды развалюх вдоль шоссе, нескончаемые глинобитные беленые заборы, темные двери, похожие на пещеры, рядом — молчаливые женщины с растрепавшимися прическами и дети с бритыми головами: они с широко открытыми ртами следят за проезжающим автомобилем, и мошки облепляют влажные уголки их губ. Столбы дыма поднимаются из печей кирпичных заводов, от гор мусора расползается смрад. Спасаясь от зловония, он закрыл окно. В прозрачной шири неба двигались на юг первые стаи перелетных птиц. Самое бледное солнце конца сентября золотило сухие стебли на паровых полях. От этих первых несомненных признаков осени на Игнасио Абеля накатило какое-то возбужденное ожидание, для которого не было никаких определенных причин, возможно просто отголосок давнишнего школьного счастья от новых тетрадок и карандашей, чистая тяга к нетронутому будущему, зародившаяся в детстве и дожившая в нем до первых признаков приближающегося старения.

Теперь шоссе приняло более определенное направление, подчеркнутое нитками электрических и телефонных кабелей.

В плоских малонаселенных окраинах Мадрида проспекты, предвестники его будущего расширения, уходили вдаль с абстрактной строгостью, словно прорисованные на плане. Комплексы домиков на одну семью возникали островками между пустующими земельными участками и возделанными полями, вдоль изогнутых линий трамвайных проводов — хрупких городских форпостов посреди ничего. Он воображал кварталы белых многоквартирных домов для рабочих с лесопарковыми зонами и спортивными площадками, какие видел в Берлине десять лет назад, в менее суровом климате, под серым и более низким небом; высокие башни среди покрытых газоном лугов, как в фантастических городах Ле Корбюзье. Архитектура — это усилие воображения, способность увидеть то, чего еще не существует, с большей ясностью, чем то, что есть перед глазами, — отжившее свой век, оставшееся исключительно по причине ископаемой закоснелости вещей, как продолжают существовать религия, или малярия, или надменность сильных, или нищета неимущих. Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов. Ведя машину, он так же ясно, как легкие облака на вершинах Сьерры, видел кварталы социального жилья, которые уже существовали в его тетрадях с набросками: широкие окна, террасы, спортивные и детские площадки, площади с местами для собраний и публичные библиотеки. Он видел светлые пятна зелени: огород, ряд тополей вдоль ручья, — посреди голых вырубок и склонов, разъеденных эрозией, со шрамами высохших потоков. Больше полива и меньше слов, больше деревьев, с корнями, которые удержат плодородную почву, больше источников чистой прохладной воды, больше рельсов, сияющих на солнце, по которым будут скользить легкие трамваи, выкрашенные в светлые цвета. Он видел лачуги, мусорные свалки, в которых копошились нищие, крестьянские сараи с жалкими обвалившимися кровлями, выгоны, заросшие сухим бурьяном, пса, привязанного к дереву слишком короткой веревкой, которая наверняка ранит ему шею, пастуха, одетого в лохмотья или какие-то варварские шкуры, приглядывающего за стадом коз, будто в библейской пустыне, а не в каких-то двух километрах от центра Мадрида. Когда он проезжал мимо, пастух уставился на автомобиль, словно в жизни такой штуковины не видал, и помахал ему посохом, улыбаясь беззубым ртом на бородатом лице медного цвета.