— Их не задержали?

— А как я мог на них заявить, не впутав в это дело ее? — Негрин хохотнул. — Возможно, они поняли, что я ношу при себе пистолет или что уже начал наслаждаться обществом вон того доброго друга, ставшего мне теперь ангелом-хранителем. Или, может, им наскучило ждать, или же они просто побоялись перейти от слов к делу.

— А что стало с вашей ученицей?

— Вы не поверите! На следующий день она опять мне позвонила и говорит своим тоненьким голоском, рыдая в три ручья, «раздираемая противоречивыми чувствами», как выражаются в дамских журналах: «Дорогой доктор Негрин, ради всего, что вам дорого, забудьте о том, что я наговорила вам вчера», это-де всего лишь ребячьи шалости и детские выдумки. Жених ее якобы на самом деле добряк-человек, который и мухи не обидит, у него и настоящего пистолета на самом-то деле нет, кроме того, он сейчас нездоров, ведь конкурсные испытания должны состояться в начале лета, и в ходе интенсивной подготовки — заучивания наизусть этого страшного катехизиса — он чуток переборщил и слегка приболел, и теперь, весьма вероятно, ему придется вернуться в санаторий, так что участвовать в конкурсе на должность в этом году он не сможет. Испанская драма, куда как более испанская, чем драмы Кальдерона. Нет, еще хуже. Чем творения дона Хасинто Бенавенте^{108}.

— Вы слишком беспечны.

— А что я могу поделать? Не выходить из дома? Сидеть взаперти, как Асанья, который ровно с того дня, как сделался президентом Республики, гуляет по садовым дорожкам в Эль-Пардо, размышляя о том, что он запишет в свой дневник перед сном? Мне нужны люди вокруг, нужно движение, мой дорогой Абель, мне необходимо приходить в кафе прямиком из Конгресса — так у меня еще больше разыгрываются аппетит и жажда, и я получаю еще большее наслаждение от еды и пива. Вот я и еще одну кружку в себя опрокинул, а вы, кстати, едва свою пригубили, как я погляжу. У вас что, и вправду нет слабостей? — Негрин оперся локтями о стол, как-то освободив под них место, и, растопырив толстые пальцы одной руки, стал отгибать их указательным пальцем другой, наклонившись при этом к Игнасио Абелю и глядя на него в упор с очевидной иронией, от которой тот почувствовал себя явно не в своей тарелке: — Вы не курите. Одобряю. Как кардиолог — не могу не приветствовать. Вы не пьете или почти не пьете. Не жалуете корриду. Не чревоугодничаете, как я. Вид у вас такой, будто и по девочкам никогда не ходите… Не спрятана ли у вас где-нибудь страстная любовница, о которой никто пока что не знает?

Возможно, он, Негрин, как раз знал, поскольку отличался столь же безграничным пристрастием к слухам и пересудам по поводу чужих слабостей, как и к еде, женщинам и большим политическим проектам. Возможно, он что-то уже слышал, и именно поэтому с самого начала их разговора с его лица не сходила эта полуулыбка, такое выражение лица, словно он догадывался, что под намерением Игнасио Абеля отправиться в зарубежный университет скрывается не только назревшая необходимость бежать от несчастий Испании, но и желание, признаться в котором еще труднее, некая страсть, способная сломать производимое им впечатление, развеять благообразный облик его буржуазного, даже пуританского достоинства. В какой-то момент Игнасио Абель под напором пристального, пронизывающего взгляда Негрина сквозь стекла очков испугался, что еще немного — и он зальется краской от унизительного жара, поднимающегося от основания шеи, стиснутой внезапно ставшим слишком тугим узлом галстука. Он представил себе громкий хохот Негрина, знаменующий его снисхождение к очередной человеческой слабости, которая немного оправдывает его собственные. Но, к счастью, Негрин допил свое пиво и вдруг страшно заторопился: молниеносно убрал пистолет в карман, отер лоб носовым платком, посмотрел на часы и подозвал к себе официанта двумя громкими хлопками, такими оглушительными в этом отдельном зальчике со сводчатым потолком, что у присутствующих чуть не полопались барабанные перепонки.

— Можете во всем на меня рассчитывать, Абель, — произнес он, прощаясь у дверей заведения и осторожно бросая взгляд в один и другой конец улицы. — Если желаете, я поспособствую, чтобы вам как можно скорее оформили паспорт и американскую визу. Уезжайте, как только сможете, и не спешите возвращаться.

Игнасио Абель проводил его взглядом: вот Негрин переходит улицу Алькала, его широкие плечи плывут поверх людских голов, светлый летний пиджак обтягивает бока, вот он огромными шагами продвигается вперед, лавируя между машинами и не дожидаясь, когда регулировщик разрешит пешеходам движение, и движется с такой скоростью, что сопровождающий его полицейский отстает, не в силах за ним угнаться.

<p>19</p>