Читаем Ночь времен полностью

Негрин обладал способностью есть и говорить одновременного и другое — со страшной скоростью, мог взрываться громким хохотом, мог делать серьезное выражение лица, словно вытесанного из вулканических пород, когда заглядывал в грозное, скрытое за темными тучами будущее. Однако всем этим мрачным прозрениям не удавалось ослабить его разнообразную деятельность и приуменьшить его кипучее жизнелюбие; наоборот, они его подстегивали, выполняя роль горючего, роль топлива в находящихся под давлением котлах его жизненной силы. Подле него Игнасио Абеля тотчас же начинало мучить чувство вины за свое тупоумие, пассивность и инертность. Этот человек, успев получить известность в мировой науке, человек, которому в будущем предстояло унаследовать целое состояние, сделал выбор: положить всю жизнь, талант и поистине неиссякаемые запасы энергии на алтарь большого дела — улучшения жизни в бедной и суровой стране, за что в обозримом будущем его не могли ждать ни вознаграждения, ни благодарности. Однако ж к его великодушию и щедрости прилагалась немалая доля высокомерия как химический катализатор, без которого процесс не пойдет; что же касается характера, то он, вероятно, был унаследован, столь же далекий от воли и возможностей выбора, как и колоссальные параметры его физического тела и принципиально не насыщаемые сексуальные потребности, слухи о которых ходили по всему Мадриду. Тем не менее Игнасио Абель видел в Негрине несокрушимую твердость нравственных убеждений, которой у него самого не было, экспансивность, которая порой шокировала его чрезмерной откровенностью, но в глубине души казалась гораздо более здоровой, чем собственная его склонность к притворству и осторожности, его обыкновение, ни слова не говоря, наблюдать, пестуя в душе злобную иронию, не рискуя быть переубежденным, но и не имея шанса тем или иным способом воздействовать на действительность.

— Поверьте, на самом деле я больше всего мечтаю закрыться в хорошей лаборатории и заниматься наукой, часов по четырнадцать в день. Прихожу в резиденцию, и не хочется соваться в свое детище — боюсь за сердце, разбить его вдребезги! Или вот когда приезжаю в Университетский городок и вижу вас за прозрачной стеной кабинета: вы склоняетесь над чертежной доской, так погружены в себя, я вам стучу-стучу по стеклу, пытаюсь обратить на себя внимание, а вы и головы не поднимете… Как же я вам завидую, друг мой, это ж такая привилегия! Делать что-то одно, и делать это очень хорошо, вовлекая в процесс все пять чувств! Мне однажды сказал дон Сантьяго Рамон-и-Кахаль^{104}, с лицом мрачным, какое у него обычно в последнее время и бывает, грозя костлявым пальцем мертвеца — желтым, словно восковая свечка: «Негрин, вы берете на себя чересчур много дел разом! А кто за многое хватается, мало чего добивается». Меня, конечно, злость взяла, но он прав. К слову сказать, в часть этих дел влез я с его же подачи!

— Но вы же все равно рано или поздно вернетесь к своим исследованиям, вряд ли останетесь в политике навсегда.

— Человек науки, исследователь, он ведь как спортсмен, рружище Абель, к чему себя обманывать. У него в запасе всего-то пара лет настоящего зенита, а потом — пустота, рутина. Перестаешь следить за новинками, быть в курсе всего, что публикуется, и выходишь из игры. Как боксер, бросивший тренировки, как легкоатлет, что уже не бегает. У такого и пузо растет, прям как у меня! Что-то вы свое пиво все никак не допьете — спросить еще по одной? Вот лично у вас есть хоть одна слабость? Гитлер — тот, похоже, их абсолютно лишен. Вы знали, что он вегетарианец и в его присутствии запрещено курить? А здесь у нас политика: ежели он не курит и не сможет похвастаться глубоким раскатистым кашлем, примут за голубого. Возвращаясь к Гитлеру — знаете, в чем секрет его успеха, по словам Мадарьяги^{105}, единственного нашего эксперта по международным делам (не считая мерзостной трусости союзников и напыщенных кретинов из Лиги Наций, позволивших ему преспокойно занять демилитаризованную зону)? Секрет его успеха — самолет. Другие кандидаты разъезжали туда-сюда на поезде, в лучшем случае — на автомобиле. В итоге во время предвыборной кампании их никто и не видел. А Гитлер всегда летал, так что наш пострел везде поспел. Самолет, радио и кинематограф творят чудо всеприсутствия! Наш же президент Асаиья, бедняга, бледнеет и цепляется за сиденье, как только его официальное авто разгонится до тридцати километров в час. Я уж молчу о том, что на трапе самолета у него так трясутся поджилки, что личный секретарь вынужден его сзади подталкивать. Испанская политика движется со скоростью повозки, запряженной мулами. И что, скажите на милость, можно со всем этим сделать? Как ни крути, требуется электрификация всей страны, как провозгласил товарищ Ленин, столь сегодня почитаемый широкими массами нашей партии!

— Неужто вы думаете, что ленинизм Ларго Кабальеро и его людей — это серьезно?