Читаем Ночь времен полностью

Как странно — согласиться когда-то самому и для себя на подобное жилье, смириться с ним, позволить ему наполняться мебелью столь же напыщенной, сколь необъятны были габариты квартиры, под стать мраморной балюстраде балконов и гардин с коврами, не говоря уже о разного рода свидетельствах извращенности вкуса дона Франсиско де Асиса и доньи Сесилии, с их ужасающей щедростью, с их страстной любовью к имитациям старины или откровенно давящему антиквариату: кастильского стиля бюро, настенные часы с маятником и готическим шрифтом латинского девиза на них, Иисус Мединасели с этим навесом в стиле мудехар и малюсенькими фонариками на кованой оградке. «Я архитектор, но живу в квартире, что кажется совсем чужой; мне сорок восемь лет, но внезапно меня охватывает ощущение, что я, по странной ошибке, живу жизнью другого человека», — говорил он Джудит в одном из первых писем, будучи совершенно ошеломлен своим открытием: как легко, почти не прилагая никаких усилий, за несколько минут ему удалось преодолеть невидимую границу, за которой — другая идентичность и другая жизнь — настоящая его жизнь. Однако он не стал говорить Джудит и даже не захотел припоминать радостное возбуждение, которое охватило его, когда в первый раз он вошел в эту квартиру, на просмотр, вместе с Аделой и еще совсем маленькими детьми и, узнав ее цену, быстро прикинул в уме и понял, что может себе это позволить; квартира в новом, только что построенном доме в квартале Саламанка, в двух шагах от парка Ретиро, в доме с отделанной мрамором парадной, где пара кариатид поддерживают высокую арку над первыми ступенями плавно уходящей к лифту лестницы, где есть привратник в ливрее с галунами и в белых перчатках, и он, приветствуя господ жильцов, снимает фуражку. «Вот это дом так дом — истинное воплощение величия!» — провозгласил дон Франсиско де Асис громоподобным голосом, эхом прогремевшим под высоченными мраморными сводами парадной, и в тот момент он почувствовал не досаду, а скорее гордость, стократ усиленную энтузиазмом почти робкой и намного более молодой Аделы, с нескрываемым удивлением переходившей из комнаты в комнату, восхищаясь всем увиденным — и простором, и лепниной на потолках, — еще не веря, что такая квартира может стать ее домом, а дети уже носились во всю ширь: играли в прятки, забегая в самые дальние комнаты, комнаты для прислуги, и топот их ножек вперемешку со звонкими голосами отзывался в пустых помещениях гулким эхом. Ты всегда такой бессребреник которому мой отец вечно казался таким смешным а ведь замечательно воспользовался тем что именно благодаря ему один его приятель который имел отношение к строительству дома так выгодно предложил нам квартиру и это факт а ты сдается мне отцу даже спасибо не сказал. Те жаркие ночи одиночества и отшельничества были душными, как и сам воздух (зажигая свет, следовало очень плотно закрыть ставни — светомаскировка от бомбардировок, как провозглашалось; на самом деле — из страха перед вооруженными патрулями, которые без предупреждения запросто могли открыть огонь по освещенным окнам, к тому же свет в окошке внушал им мысль подняться и устроить обыск или увести хозяина). Он прислушивался к автоматным очередям, к рычанию моторов, к резкому, театральному визгу колес на углах. Порой в сон врывались крики, если удавалось-таки задремать на давно не менянных простынях постели, убирать которую он не умел, в широкой двуспальной кровати с резным барочным изголовьем, где было так непривычно спать без тяжести другого тела и его очертаний рядом с собой, без ровного дыхания Аделы. Я никак не могу поверить не в то что ты меня разлюбил авто что начисто забыл как ты когда-то любил меня. Он оставлял дверь спальни приоткрытой на случай, если вдруг рано утром зазвучат шаги на лестничной площадке или по ступеням (лифт стоял — никто не позаботился о ремонте после того, как забастовщики сломали его в начале июля). Он слышал шаги, а может, они ему только снились, и тут же просыпался, ожидая услышать, как в дверь стучат кулаки или колотят приклады. Снилась ему и Джудит Белый: он видел ее в эротических снах — ярких и правдоподобных, даже не снах, а вернувшихся к нему воспоминаниях, но они рассыпались, стоило ему оказаться на пороге оргазма или в тот миг, когда она неожиданно оборачивалась незнакомкой; и это ее исчезновение, как и ее сарказм, погружали его в глубокое отчаяние, остающееся с ним и после пробуждения. Он мастурбировал — без всякого удовольствия, одержимый неким подобием нервной чесотки, мучаясь потом стыдом и унижением, без чувства облегчения, с тоской вспоминая о ее мудрой и нежной руке. Шел в ванную и там, не смотря в зеркало, обмывался и вытирал несвежим полотенцем руки.