Читаем Ночь времен полностью

«Time on our hands»[29], — сказала Джудит и повесила трубку, подтвердив время их встречи и начала путешествия — почти бегства, о котором они мечтали; она сказала это, чтобы не осталось ни тени сомнения, ни малейшей возможности недопонимания, и он оценил глубинную поэтичность этого обычного выражения — так бывало, когда он слышал от нее новые для себя обороты речи или она растолковывала ему на испанском смысл какого-то из них. Время в наших руках: в кои-то веки оно переливается через край, словно свежая, бьющая струей вода в сложенные лодочкой руки, куда с наслаждением, утоляя жажду, погрузит лицо или пересохшие губы страждущий; четыре полных дня и целых четыре ночи принадлежащего исключительно им времени, которое не придется ни с кем делить, времени, не отравленного унизительной необходимостью прятаться, измеряемого не минутами или часами, а громадных залежей времени, необъятность которого даже трудно представить. Но так же нелегко им было представить себя самих вместе и вдали от Мадрида — в других декорациях, отличных от города, что свел их вместе, что давил на них проклятием спешки и необходимости скрываться, проклятием выкроенных из рабочего времени часов, но порой не было и их, а только скоротечные минуты, выцарапанные из дня, чтобы совершить телефонный звонок, послать открытку или телеграмму, начать писать письмо и быть вынужденным спешно спрятать его из-за какой-то помехи, засунуть в министерские документы, убрать в тот самый ящик письменного стола в квартире, замок которого Игнасио Абель всегда запирал маленьким ключиком. «Time on our hands», — вспоминает он эти слова, повторяет их вполголоса, глядя на руки, безвольно лежащие на коленях, поверх плаща, который он так и не снял, усевшись в вагоне; руки, не годные ни на что, кроме разве что на ощупывание карманов в поисках какого-нибудь документа, или на то, чтобы утром, побрившись, провести ими по лицу, способные разве что сжимать темную от пота ручку чемодана, застегивать пуговицы или нащупать, что одна из них оторвана и теперь вместо нее торчит хвостик ниток, что шнурки на ботинках размочалились, что стал отрываться правый карман пиджака. Все же у нас это было, думает он, был нежданный подарок — не залог того, что получишь позже, а чуть ли не последняя милость перед неизбежностью, целых три дня, даже почти четыре, если считать длинные переезды — с четверга по воскресенье, была прямая белесая дорога под колесами его машины, когда они покинули Мадрид и покатили на юг еще на рассвете, а в конце пути — домик среди песков и утесов и запах Атлантики, ворвавшийся внутрь с тем же напором, с которым в открытую форточку вагонного окна доносится запах Гудзона: руки, доверху наполненные временем, руки, взыскующие столь желанной близости, скользнувшие под одежду после первых шагов внутрь погруженного в сумрак дома, где еще не распахнуто ни одно окно, с еще не вынутыми из багажника чемоданами, и оба они — до смерти уставшие после долгих часов в дороге, но чуть не умирающие от страсти, исчерпав все силы дальнейшего промедления. Это совсем не то же самое, что сказать «времени навалом»: сколько бы его у них ни было, лишней не станет ни одна минута, они не позволят себе ее потерять, к тому же слова эти не выражают чисто физического ощущения незаслуженного изобилия в руках, вроде горы монет или бриллиантов из сказочного сундука: «время полной горстью». Но точно так же, как вытечет вода, как бы крепко ни сжимал ты пальцы, как бы ни стискивал соединенные ладошки, секунда за секундой иссякнет и время, подобно мельчайшим песчинкам, кристаллами сверкающим под утренним солнцем на пляже, куда они спустились по деревянной лестнице, не увидев по обе стороны ни единой живой души: они — единственные выжившие в катаклизме, вдвоем в целом мире, они — дезертиры, сбежавшие от всего на свете, от двух своих жизней и даже от своих имен, приковавших их цепью, они — ренегаты, отрекшиеся от любых связей и привязанностей, кроме тех, что соединяют их друг с другом: от родителей, детей, супругов, друзей, обязательств, принципов, они — отступники от любой веры.