Читаем Ночь времен полностью

Если б в тебе нашлось хотя бы истинное мужество, думает он теперь, глядя на свои пустые руки, которые никого не коснутся, на эти две руки с набухшими венами и плохо подстриженными, не очень чистыми ногтями, если б ты осмелился пойти на настоящее отступничество, не симулякр, на настоящее бегство, не фикцию. Даже целые четыре дня и четыре ночи стремительно превращаются в ничто для любовников, которым раньше не было дано провести вместе и пары часов; которые понятия не имели, что чувствуешь, когда открываешь глаза с первыми лучами солнца, а рядом с тобой — другой, и можно, затаив дыхание, смотреть, как он спит и как пробуждается; у которых всегда было так мало времени — считаные, рассыпающиеся на песчинки скоротечных минут и секунд часы, а часики тикают — и громкий будильник на тумбочке возле кровати, и меньших размеров механизм на руке, привязанный к запястью колодкой арестанта: они отсчитывают секунду за секундой, вращаются микроскопические шестеренки, подкапываясь под арендуемые комнаты, где им можно уединиться, укрыться в пристанищах тайных, всегда ненадежных, всегда с риском, что кто-то войдет, как бы глубоко ни стремились они зарыться один подле другого и в другом, как бы ни хотелось им перечеркнуть окружающий мир исступленными объятиями с крепко зажмуренными глазами. Шаги по коридору в доме свиданий, двери, которые могут открыться в любой момент, слишком тонкие стены, сквозь которые слышатся чужие голоса, стоны других тайных любовников, таких же, как и они, обитателей этого подпольного города — продажного Мадрида на дне морской пучины: комнат, снимаемых по часам, сумеречных парков, гнусного фронтира, где сливаются воедино адюльтер и проституция. Им приходилось жить в тесной осаде кредиторов, воров и попрошаек времени, мелькающих процентщиков и мутных контрабандистов часов. Время слабо фосфоресцировало стрелками будильника на прикроватной тумбочке в съемной комнате у мадам Матильды, светясь в искусственном сумраке задернутых от утреннего света гардин. Тиканье часов неотличимо от таксометра: стоит всего на несколько минут задержаться в комнате, как сперва прозвучат шаги в коридоре, потом раздастся стук в дверь: если хотите больше времени — платите дополнительно, по более высокому тарифу. Время бежало прыгающими, как на одометре, циферками, отсчитывая количество сделанных километров, когда они, беглецы от всего на свете на четыре дня, стремились на юг, будто возвращаться им никогда не придется. Каждый раз время ожидания безмерно растягивалось и останавливалось вовсе не по причине неуверенности, не от стиснувшего сердце страха, что другой не придет. Его же приход яркой вспышкой на несколько минут отменял течение времени, поместив его в иллюзорную бесконечность. Не принадлежащее им время следовало покупать, минуту за минутой, словно дозы опиума или морфина, принимая купленное скорым движением у официанта в бабочке и черном смокинге, что одной рукой протягивает тебе ключ от отдельного кабинета, принимая другой чаевые. Время — ресурс дефицитный — впустую уходило в ожидании такси, в бесконечной тряске в медленно ползущем трамвае, за рулем авто в случае необходимости проехать по запруженным улицам, при наборе номера телефона, когда поворачиваешь диск аппарата и невероятно долго ждешь его возвращения в исходное положение, после чего можно будет набрать следующую цифру. Сколько потерянного навсегда времени, когда ждешь ответа, когда один в пустой комнате, теряя терпение, слушаешь гудки на другом конце провода, потому что телефонистка медлит с ответом или соединением: беспокойные пальцы выбивают дробь по столу, взгляд насторожен — не появился бы кто-нибудь в другом конце коридора; так вытекает кровь капля за каплей или, наоборот, пульсирует клокочущим фонтаном. Целых четыре дня подарил им не кто иной, как Филипп ван Дорен, предоставив в их полное распоряжение дом на морском берегу в окрестностях Кадиса, который он то ли купил, то ли намеревался купить, без осмотра, ориентируясь исключительно на чертежи и фотографии; то есть именно тот человек, кому вроде бы доставляет удовольствие их опекать, подталкивая друг к другу, наблюдая за ними с безопасного для себя расстояния, выступая в роли слепого случая, как тем октябрьским вечером, когда оставил их в кабинете наедине. Тот дом времени, который в мечтах строил Игнасио Абель, — в нем не будет никого, кроме Джудит и его самого, — в реальной жизни существовал всего четыре дня — с полудня четверга по раннее утро понедельника: весь белый, будто из кубиков, он вытянулся в линию на прибрежных скалах, такой изменчивый в разных ракурсах на фотографиях, которые раскладывал ван Дорен на скатерти столика в ресторане отеля «Ритц», куда он пригласил их поужинать в отдельном кабинете, негласно принимая условие о нежелательности появления Игнасио Абеля с любовницей на публике; тем временем с улицы, с площади Нептуна, слегка приглушенный, доносился шум вооруженного столкновения между штурмовиками и строителями-забастовщиками с метанием камней и перестрелкой: свистки, звон бьющегося стекла, сирены. Нетерпеливо подтянув рукава свитера, ван Дорен выкладывал на стол фотографии дома, словно карты сдавал, поднимая выщипанные брови и удовлетворенно посасывая гаванскую сигару, с неподвижной улыбкой, изогнувшей полные губы маленького рта, который плохо сочетался с квадратной челюстью и волосатыми пальцами. «Мой дорогой профессор Абель, не связывайте себя обязательством ответить мне отказом, пожалуйста. Я ж не милость вам предлагаю, я заказываю у вас консультацию или экспертную оценку. Как если бы я попросил составить докладную записку относительно живописного полотна перед покупкой. Осмотрите дом, сообщите мне о его состоянии. Поживите там несколько дней. Меня заверили, что в доме имеется все необходимое, однако я не думаю, что кто-то уже успел там пожить. Его выстроил для себя мой хороший знакомый, весьма состоятельный немец, у которого внезапно появились серьезные сомнения относительно целесообразности дальнейшего пребывания в Испании и ведения здесь коммерции. Осмелюсь предположить, что Джудит не затруднит составить вам компанию. Вам обоим только на пользу пойдет возможность вырваться на какое-то время из духоты Мадрида и нынешнего политического климата, который затрудняет дыхание в еще большей степени, чем духота. Снова объявлена забастовка, так что ваше ежедневное появление в Университетском городке вовсе не выглядит верхом благоразумия. Кстати, профессор Абель, как вы полагаете, армейские поднимут мятеж, в конце-то концов? Или левые их все же опередят и устроят генеральную репетицию большевистской революции? Или все разъедутся на лето и ровным счетом ничего не произойдет, как пару дней назад обещал мне министр связи?»