Читаем Ночь времен полностью

Теперь движения и взгляды стали понятнее, как и смесь неловкости и удовольствия на лице Эутимио, когда его узнавали соседи. Замкнутость пространства автомобиля и нахождение бок о бок благоприятствовали свободе общения, которому едва не пришел конец, когда Эутимио вышел из машины, на прощание подняв руку движением, в котором легко угадывалось намерение пожать руку, а не благодарственно кивнуть головой с тротуара, комкая кепку. Сверху на балконе раздвинулись жалюзи; женская рука — опухшая, красная от работы, вытряхивала дешевенькую занавеску; ребятишки, игравшие в чехарду, остановились, и тот, кто стоял согнувшись, поднял голову, чтобы взглянуть на тормозящий автомобиль, — выражение лица внезапно стало крайне серьезным и взрослым; скакалка, через которую прыгали девочки с разноцветными бантиками в волосах, брошена на утоптанную землю; парни без пиджаков, высыпав из таверны, сгрудились в дверях.

— Позвольте пригласить на стаканчик винца — глядишь, страх-то из тела и выйдет, дон Игнасио.

— Дружище Эутимио, ну уж не до такой степени! — От осознания явственности своих переживаний Игнасио Абелю сделалось стыдно: тон Эутимио звучал дружелюбно, почти по-отечески, но тем не менее тот испытал явное удовлетворение, обнаружив слабость того, кто стоит над ним, и слабость еще более очевидную оттого, что, выйдя из машины, тот окажется совершенно без защитиым на незнакомой ему территории, где целиком и полностью будет зависеть от него. — Соглашусь на стаканчик, если будет позволено пригласить вас.

Время у него было: о свидании с Джудит Белый на сегодня он не договаривался, а возвращаться домой в этот майский вечер, словно замерший в светлой, еще не соскользнувшей в сумерки точке, ему не хотелось. А когда вернется, то позволит себе облегчить душу и скажет Аделе правду, что в немалой степени успокоит его совесть начинающего, пока еще малоопытного лжеца, — только она ведь наверняка подумает, что его разговор с начальником участка в какой-то там таверне в районе Четырех Дорог — очередная ложь из столь длинного ряда, что жена даже не даст себе труда сделать вид, что поверила. И вот так, витая в облаках, довольный сам собой, возомнив себя чуть ли не виртуозом вранья, как будто сегодняшняя правда каким-то образом способна компенсировать провалы бессчетного ряда других случаев, он совершенно не догадывался о том, что Адела давно ему не верит.

— За машину не беспокойтесь, дон Игнасио, здесь у нас все на доверии. Можете даже на ключ не закрывать. Люди тут живут бедные, но честные, прямо как в сарсуэлах.

Они разглядывали не только машину — спокойный зеленый цвет корпуса, обтянутый кожей цвета топленого молока капот, блестящие хромированные ручки и ободки фар; в первую очередь они разглядывали его, изучая, словно образчик существа другого вида: белые руки, сшитый на заказ костюм, кончик платочка, торчащий из кармана пиджака, блеск шелкового галстука, двуцветные кожаные туфли. Черные глаза детей — зеркало, и он видит в нем себя, только отражение искажено: он видит высокого и странного мужчину, на которого они глядят, видит мужчину, который вышел из автомобиля, сильно хлопнув дверцей, и теперь настороженно (хоть и инстинктивно) оглядывается по сторонам, напоминая прибывшего с инспекцией колониального чиновника, возможно вполне благожелательного, но всегда отстраненного, исполненного высокомерия, что вовсе не обязательно является чертой его характера — оно попросту в природе его касты. И сразу же вспоминает о своих детях, глядя на детские рожицы перед ним, светящиеся достоинством, несмотря на все приметы бедности: старые непарные залатанные одежки, дырявые альпаргаты, короткие, не по росту, штаны, подвязанные веревкой; у увечных — маленькие костыли, но они, припадая на одну ногу, так же весело, стараясь не отставать, бегут за остальными. С расстояния, на которое поместили его эти взгляды, он видит не сегодняшнего мужчину, а маленького мальчика, много лет назад, далеко не каждый день и с опаской, но все же выходившего к вечеру поиграть на улицу, на ту улицу, что так похожа на эту, только она в его родном районе на другом конце Мадрида. Голоса детей несколько секунд отзываются эхом в подобии чаши вечности, в вечном царстве уличных игр и песенок, тех самых, к которым он столько раз прислушивался в полутемной привратницкой матери, встав под оконцем, таким высоким над его головой, а на самом деле — на уровне тротуара. Нет, он не был одним из них — даже тогда. Единственный вновь обретенный миг того далекого времени заставил его задержаться в дверях таверны — счастливого и потерянного, охваченного счастьем, которое невозможно отличить от глубокой грусти, хлопающего глазами, словно его ослепил косой вечерний свет.

— То же самое случалось с вами и в детстве, — сказал Эути-мио, чье лицо находилось близко и было слегка размытым. — Задумывались вдруг о чем-то своем, и ваш батюшка, упокой Господь его душу, говаривал: «Кажется, паренек-то у меня в лунатики собрался».