Читаем Ночь времен полностью

— Так думаем вы и я, каждый со своей колокольни глядя, потому что мы с вами — люди разумные, прошу прощения, что ставлю себя на одну с вами доску. И хоть я рядом с вами птица не столь высокого полета, но кое-чему научился, читая газеты и книги, что попадаются в руки, да и жизнь меня учит ровно с тех самых пор, как я начал сам себе на нее зарабатывать под началом вашего батюшки. Но другие-то — не мы с вами, дон Игнасио. Вы живете, не будем сами себя обманывать, как тот, кто вы есть, то есть как настоящий буржуй, а я худо-бедно, но как-то перебиваюсь — на жизнь хватает. Оба мы с вами люди спокойные, с холодной кровью, насколько я могу судить, но у других-то — тех, что рвутся вперед, — кровь погорячее будет, и ни на вашей стороне, ни на моей избытка благоразумия не наблюдается.

— А мы с вами разве не на одной стороне? Мы же в одной партии!

— Ну вы ведь сами видите, как мы меряемся силой — аж до смерти — одни и другие, в рамках одной партии. Открываю «Эль-Сосиалиста» или «Кларидад» и тут же откладываю подальше, чтобы глаза мои не видели жуть, которую наши товарищи друг о друге пишут. Если уж мы с таким остервенением бьемся друг с другом, то что же будет, когда перед нами встанет враг? Есть же люди и вовсе без тормозов, дон Игнасио. Урожай гниет на корню — дождей в этом году было как никогда, а господа землевладельцы считают, что пусть лучше все сгниет, чем чуток поднять плату рабочим. Есть такие люди, что рождаются хищниками, но есть и другие, которые ими становятся, потому как жаждут большего либо потому, что с ними с самого их рождения обращаются как с дикими зверьми.

Чем дольше Эутимио говорил, тем больше он возбуждался: дыхание его учащалось, глаза, не поднимаясь на Игнасио Абеля, не отрывались от дороги. Этот человек пробуждал в душе его теплое чувство, которого он ни к кому уже не испытывал: он возвращал его в тот период его прошлого и к той части его самого, что становились доступны только в присутствии Эутимио. Архаичная его риторика была той самой, которую ему уже приходилось краем уха слышать на вечерних субботних собраниях рабочих в тесной гостиной в привратницкой, заполненной многоголосием и табачным дымом. Умерший уже столько лет назад его отец благодаря Эутимио как будто бы возвращался, обретая столь явственное и странное присутствие, которое возникало у него только в тех редких случаях, когда тот ему снился: в этих снах отец по-прежнему был отцом, а сам он — ребенком, застрявшим где-то в конце слишком опекаемого детства, несмотря на то что сыну теперь было на несколько лет больше, чем отцу в день его гибели. Эутимио принадлежал именно тому давнему времени (подъем до рассвета, усталость в конце рабочего дня, неотесанная напыщенность социалистических сходок, на которых люди в темных длинных рубахах обращались друг к другу на «вы» и поднимали руку, прося слова), и, оживляя с его помощью воспоминания, он некоторым образом изменял свое настоящее, свое место в стабильной, основанной на прочном фундаменте, жизни, казавшейся предназначенной ему раз и навсегда, однако ж этой жизни могло у него и не быть, потому что не существует явной связи между этой жизнью и той, что была предопределена для него в ту далекую эпоху, свидетелем которой оставался уже только Эутимио. Ничто тогда не предвещало того, что есть у него теперь. Мальчик, делавший уроки за круглым обеденным столом при свете керосиновой лампы в тот вечер, когда колеса телеги замерли возле окошка вровень с землей, не имел ничего общего с седеющим мужчиной с уверенными жестами, который в данный момент ведет собственный автомобиль по загородным бульварам Мадрида в направлении к улице Санта-Энграсия и площади Четырех Дорог. Однако Эутимио, сидящий рядом, все это знал: со своей ничем не замутненной памятью и острым умом он был способен связать все концы, он мог разглядеть в серьезном профиле Игнасио Абеля те черточки, что идут из самого детства, и увидеть другие, появившиеся со временем, как напоминание о лицах его родителей, запечатленных на единственной оставшейся сыну нечеткой и торжественной фотокарточке с выцветшими следами раскрашивания: лица не менее примитивны, чем позы или вышитый воротничок и пучок волос у нее и приглаженные и разделенные на прямой пробор волосы и усы с закрученными кончиками у него. «Это ваши бабушка и дедушка по отцовской линии», — сказал он однажды детям, разглядывавшим фотокарточку с таким изумлением, словно на ней изображены люди не только иного века и социального класса, но и другого биологического вида. Однако Эутимио являлся для него чем-то большим, источник воспоминаний, он был еще и генератором физических ощущений, немедленно создававших иллюзию присутствия отца: шершавость рук, движения, запах суконных брюк.

— Можно высадить меня здесь, дон Игнасио. Вы дальше поедете прямо, к себе, а я отсюда смогу на любом трамвае добраться.