Читаем Ночь империи полностью

Стрела, не вильнувшая даже несмотря на наличие ветра, серьёзно повредила ему глаз, и регенерация огненных наверняка была не настолько сильна, чтобы в считанные мгновения восстанавливать отказавшие части тела. Раны и порезы были травмами иного толка, поэтому и затягивались быстрее, но пострадавшее зрение явно грозилось стать проблемой на ближайшее время; это было армии империи на руку. Ифрит или нет, а любой создатель мороков выпадал из битвы, если лишить его возможности полноценно смотреть на окружающий мир.

От мыслей отвлекло движение позади. Обернувшись, тави увидел легко соскочившего на землю наёмника, что осмотрелся вокруг с такой придирчивостью, будто в лавке у мясника выбирал грудинку посочнее.

– Так ты за нас или нет?

– Моим ребятам в Эрейе ещё жить,– ответил молодой человек, вытаскивая из ножен по обоим бокам две сабли.– Мне тоже. Коня себе оставь.

Не дожидаясь никакого ответа, он сорвался с места подобно тем стрелам, что так умело выпускал в противников, и исчез среди сражавшихся. Отследить поначалу его Эммерих смог только по блеску лезвий, но те слишком быстро обагрились кровью, перестав бликовать на свету.

Услышанная фраза про других наёмников, бывших у этого, в подчинении или просто державшихся рядом, потому что знали, на кого клюют богатые заказчики, не оставила тави в покое даже, когда он сам, заложив небольшой круг, погнал коня обратно в самое пекло. Под Мидэри один этот юнец был проблемой, и что-то внутри подсказывало, что слабаков он под своё крыло не пускал. «Его ребята» должны быть не хуже, а как минимум ровней, но намёка на подобных Эммерих не видел ни год назад, ни теперь. Впрочем, и тогда, и сейчас ему было не до попыток вычислить среди сражавшихся толпу жадных до золота вольных солдат.

Без мороков, норовивших то и дело их ослепить, дело пошло лучше. Тави судил не столько по себе, сколько по своим воинам, в которых после произошедшего будто проснулось второе дыхание. Они все ещё были ровней ифритам, могли дать им отпор, но этого всё равно казалось недостаточно: нужно было быть сильнее. По рассказам, этого не удавалось никому чуть ли не с самой Первой Эпохи, но в сущности теплилась надежда, что времена тогда были другие, а Вторая просто не могла порадовать Геенну достойным противником.

И все же, вид каждого поверженного солдата отдавался в груди неприятным уколом.

Расправившись с очередным противником, тави услышал поблизости от себя рык. На подобное нельзя было не отвлечься, и любопытство спасло его, заставив скорее послать коня в галоп, чтобы успеть увернуться от метившего животному в круп мощными челюстями льва. Объяснить такой успех можно было лишь провидением свыше – уже не первый раз за битву. Тварь была размером почти с самого коня, и у Эммериха не возникало сомнений в способности льва за один выпад откусить ему голову.

Он был готов к каким угодно противникам, но точно не к чему-то такому, против чего меч выглядел жалкой щепкой из дерева.

Лев, разворачиваясь на ходу, вновь наметил его своей целью, но предпринять ничего не успел. Один из Клинков, бывший для зверя куда как более достойным оппонентом, метнулся к нему и вонзил в львиный бок меч из чернёного металла.

От рёва раненного льва на пару мгновений заложило уши, но отвлекаться на это Эммерих уже не стал, принимая на себя удар очередного конника из числа огненных.

3.

«Владыке не по статусу в бой рваться,– ворчал всё время Джанмариа Гринд, когда дочь просила его рассказать о битвах бок о бок с самим Жестоким.– Но его это редко волнует». Мортем и правда всегда гнал своего коня впереди всех: современники говорили, что только в бою он мог дать волю тому зверю, которого стреножил внутри себя каждый день, проведённый среди придворных. Те самые придворные постоянно и попрекали его желанием, будто какой-то солдат, рубить врагов на мелкие куски, но правитель от них отмахивался.

Однажды и сам оказавшись рядом с Владыкой, Самаэль едва было не стал очередным недовольным, которого Мортем бы не послушал, но тогда ему хватило ума придержать язык за зубами – и это подарило возможность увидеть, каким Жестокий был на самом деле. В битве он ослаблял тот ошейник, который вынужден был сам на себя надеть в мирной жизни, и враги боялись его не зря: сложно было противостоять тому, кто жестокостью наслаждался не потому, что его так обязывало прозвище, а потому, что действительно её любил.

Вспоминать об этом сейчас было пиком иронии для него, ненавидевшего своё назначение Владыки и выдержавшего в тылу какие-то жалкие двадцать минут. После этого ни возмущение Сонрэ, ни попытавшийся образумить Василиск уже ничего не могли сделать. Быть может, к тем, кто искренне наслаждался насилием, он и не относился, но точно уж считал это не последним способом с пользой выплеснуть собственную злобу, клокотавшую внутри с того самого мгновения, как Ноктис начал зачитывать злосчастный указ.