Читаем Ночь империи полностью

– Исправь, если ошибаюсь,– он все же решил уточнить,– но вы ведь валакхи, все шестеро. Ваш старший долго без охоты не может – на окружающих кидаться начинает.

Санбика коротко вздрогнула и вернулась к собеседнику взглядом.

– Ну…– она замерла в неуверенности, пытаясь подобрать слова.– Да, конечно… Но через пару лет становится проще.

– Он ведь жил с вами в Пантеоне. И долго, насколько мне известно. Что же, получается,– Самаэль указал на женщину вилкой,– сила воли у него слабая?

– Возможно. Я не уверена.

– Что-то мне подсказывает, что ответ на мой вопрос «нет». Будь иначе, он бы не научился перемещаться на руках за те четыреста лет.

Разговор пошёл в правильном направлении – необходимом для того, чтобы по завершении трапезы у Первородной не осталось ни единого желания задерживаться.

Василиск сквозь зубы признавал, что в Пантеоне никогда никто не был святым от начала и до конца, но первый и последний визит туда показал, что его старшие братья и сестры вообще отказывались верить в подобное. Они мнили себя до кончиков волос правильными и видели в обвинениях Айорга касательно нынешнего его состояния ног оскорбление, а не указание на имеющий место быть факт.

– Ты ведь знаешь, что его называют Отцом Лжи. Нельзя верить всему, что он говорит. Четыреста лет он не ползал.

– Я знаю, что Отцом Лжи называют того, по мановению чьей руки нашу армию при Болотистой Пади сегодня потрошат ифриты. Айорга так решили звать только вы, по совершенно неясным мне причинам.

Идея завести болтовню в нужное русло сработала быстрее, чем ожидалось. Санбика на последних словах мгновенно переменилась в лице и, ворча что-то о «слепой вере не тем людям» направилась на выход.

Это настолько вывело её из себя, что дверью она едва не зашибла основной субъект их обсуждения, который будто перенял себе способность Иблиса – появляться там, где про него говорили.

– Лживая ты тварь,– в качестве приветствия и прощания сообщила старшему брату Первородная прежде, чем уйти.

– Чего?– голос Айорга, проводившего её взглядом, взлетел на пару тонов выше. Повернувшись на Самаэля, он продолжил уже спокойнее.– Чего?

– Возможно, я оскорбил чувства Пантеона,– хохотнул Самаэль, салютуя другу вилкой с насаженным на неё кусочком мяса.– Не без твоей помощи, конечно.

Валакх коротко вздохнул, проходя внутрь, и, в отличие от родственницы, озаботился тем, чтобы закрыть дверь на небольшой засовчик. Значит, пришёл без особой цели – просто в попытке найти тихое место и того, кто не будет рычать на него за каждый вздох.

– Приятного аппетита,– пробормотал он, падая в кресло и вытягивая ноги.– Если ты не против, я хочу поспать, пока ждём у моря погоды.

Кивнув с усмешкой, Самаэль вернулся к обеду в тишине и спокойствии.

3.

Чем он думал, когда поднимал руку одновременно с Сонрэ? Повёлся на разговоры старших и собственное, в основном на этих разговорах и зиждившееся, недоверие двора к новому Владыке?

Этими двумя вопросами Эммерих задавался на протяжении прошедших четырёх дней постоянно, между делом отвлекаясь только на то, чтобы в очередной раз выскочить из лап Птицы, будто осязаемых и тянувшихся вот-вот утащить его в Пустошь – ждать возможности пойти на новый цикл жизни. Мысли о происходящем прекращали роиться в голове только на несколько часов сна, которые в военные времена становились нужны каждодневно: битвы ещё никому не добавляли бодрости, наоборот, лишь пожирая её, будто изголодавшийся зверь.

Шёл четвёртый день битвы при Болотистой – или пятый? – и порой тави казалось, что во времени он потерялся окончательно, понимавший только, когда появлялась возможность опустить оружие: с наступлением ночи. Ифриты оказались гораздо благороднее, чем их рисовали, и, пусть без ночных лазутчиков было никуда, полноценно на вражескую армию они не нападали. Хотелось верить, что причина в плохом зрении в темноте, но об этом стоило думать, когда всё закончится.

Днём на поле начиналась мясорубка, иначе не назовёшь. Перевес в силах был незначителен, и линия фронта не менялась – но только пока.

Припав слегка на одну ногу, он ушёл от удара противника и тут же нанёс ответный, рубящий снизу вверх. Затем, пока получивший ранение руки ифрит не успел одуматься – ещё один, рассёкший грудь, и ещё – в область головы.

За все пару недель с момента начала этого месива, в последствие расползшегося на два фронта, тави Эммерих открыл для себя интересный факт: огненные всё-таки умирали. Выпавшие из вспоротого живота внутренности они не собирали в руки, чтобы вернуться в лагерь и зашиться, головы на место не приращивали, но для последнего решающего удара к ним для начала следовало подобраться ближе, и это уже было задачей сложной.