М. Кольцов вернулся из Испании еще в конце 1937 и опубликовал свой «Испанский дневник» в журнале «Новый мир». Поддерживая дружбу с шефами НКВД Ягодой и Ежовым, он по неосторожности расхвалил Ежова в близкой ему «Правде». Здесь по всей вероятности Михаил Ефимович лукавил. Он не мог не знать, что и особенно Ягода и «Генеральный комиссар государственной безопасности» Н. И. Ежов были палачами. Провал его миссии в Испании, бегство Орлова в США и публичное заигрывание с Ежовым раздражало Сталина. Вероятно, тщеславный Сталин, прочитав «Дневник», не встретил ни разу упоминания своего имени. В конце 1938-го М. Кольцов, выходивший на арену большой политики, был арестован. Ему инкриминировали шпионаж в пользу Франко. Вероятно, Сталин его подозревал сообщником в темных махинациях с Орловым. Расхваливаемое журналистом, ведомство Ежова припомнило ему хвалебные оды, напечатанные в киевских «Свободных мыслях», в адрес немецких порядков на Украине. Не выдержав пыток, он написал доносы на полсотни человек. Люди, близкие к НКВД, полагают, что Кольцов был расстрелян за то, что много знал, будучи участником секретных акций НКВД за границей. Вероятно, Кольцов поплатился жизнью из-за Орлова. Сталин на нем выместил свой гнев, так как Орлов был для него недоступен.

СТАЛИНСКИЕ СОКОЛЫ В ИСПАНИИ

Наш бесконечно русский поэт Владимир Высоцкий (1938-1980) в одной из своих ярких песен про войну в скрытой отцовской тревоге, умирающего на поле боя солдата, прохрипел: «Сейчас глаза мои сомкнутся, и обнимуся я с землей, и не успеешь, не успеешь оглянуться, а сыновья уходят в бой!». Тогда, в год рождения поэта, вождь страны Советов, товарищ Сталин и вместе с ним весь советский народ втянули своих сыновей в бой с мировым фашизмом, показавшем впервые миру свое хищное звериное лицо.

Летчиков из Бакинского авиаотряда, перевезли через все Черное море, от Батуми до Босфора, через Босфор и Дарданеллы, через все Средиземное море, и за тридевять земель высадили в Барселоне. На это тогда ушло почти две недели. Сегодня, восемьдесят лет спустя, на своих самолетах летчики долетают из Крыма до Сирии (это рядом с Испанией – справка для госдепа) за пару часов. Пока мы плыли по морям, меня выбрали комсоргом эскадрильи.

Во время этого длительного путешествия по воде и под водой я вспоминал свое приднепровское лихое детство. Я вспомнил мать и отца, своих сестер и брата. Поход всей семьей первый раз в школу. Каким далеким показалось мне это время, хотя мне не было и тридцати. Священники Антоний и Густав обучали меня грамоте – один, на украинском языке, другой – на немецком. Кроме постижения окружающего мира и элементарных начал наук, Антоний и Густав учили нас человеколюбию – науке, гораздо трудной, чем математика с философией. Потом началась война, проводы отца на фронт, его возвращение с войны и нелепая гибель у себя, в родном поселке Кичкас, от немецкой пули. И революция. Люди забыли закон божий, которому учили их в школах, а наиболее образованных и в церковных собраниях и институтах крупных городов. Угнетаемые убивали своих угнетателей, богатые убивали бедных. Все ожесточились друг против друга, пока не нашлась сила, остановившая ненависть и убийства. Страшным было не только то, что взрослые мужчины убивали друг друга из-за разного понимания жизни, но и то, что мы дети этого небольшого приднепровского поселка, привыкали к этим убийствам, и устраивали свои детские военные игры, в которых непонятно почему, по каким детским душевным порывам, одни становились красными, другие – белыми. Для меня самым страшным событием тех лет была гибель раненных красноармейцев, упавших вместе с вагонами с высокого железнодорожного моста в Днепр. Впоследствии вагоны, в которых находились раненные солдаты, течением реки отнесло к мелким скалам перед Хортицей. Через три года дед Сороков поймал огромного сома, которого наши односельчане с превеликим трудом погрузили на подводу. Долгие годы мне становилось жутко, когда я представлял, как огромная пасть сома пожирает тела людей, оказавшихся под водой.

Большинство скал, находящихся на территории поселка, было взорвано, и их камни легли в основание Днепровской плотины. Наш Кичкас оказался весь под водой. Богатые немцы – заводчики Копп, Мартенс, Унгер и землевладельцы, – успели распродаться и уехать еще в революцию. Самые богатые из общины меннонитов к концу Первой мировой ухитрились продать даже хортицкие дубы Александровской железнодорожной управе для изготовления шпал. Беднота и немецкая, и украинская, и еврейская пережила ужасы гражданской войны и была переселена после постройки плотины в Павло-Кичкас. Под водой плотины оказался и мой дом, где я вырос. Да что там мой сельский дом, или соседский, или украинский, или немецкий. Перед затоплением были взорваны двух- и трехэтажные помпезные особняки и церкви, пятиметровый памятник Тарасу Бульбе и рядом, вблизи паромной переправы, царский санаторий «Александрбад», и напротив него стоявший венецианский лев со звездочкой на хвосте.