Читаем Никон полностью

— Затем, чтоб тайну с собой не унести. Ты, милая, не алчная, тебя никакое золото не погубит.

— Кому ж мне про тот клад сказать надобно?

Старуха задумалась.

— Некому сказать. Нашему князю бы, да нет такого княжества и не будет. Знай и распорядись кладом умно.

— Тебе уж лучше стало. Сила возвращается…

— Верно. Силы прибавилось. А скоро будет куда как много. Но без твоей помощи мне не обойтись. Послужи мне, милая.

Из подпола по просьбе Лесовухи достала Енафа липовый легкий сундучок, из-под крыши — два тяжеленных березовых короба.

— Теперь сослужи мне предпоследнюю службу, — сказала Лесовуха. — Последняя впереди. Принеси мне с трех болот три кружки прошлогодней клюквы.

Сжалось у Енафы сердце, боязно ребенка оставить с умирающей колдуньей. У колдунов ум непростой. Однако ж и отказать нельзя. Плохого от Лесовухи не видела. Что делать?

Всей защиты — молитва да крест, а у ребенка и того нет — нехристь.

Побежала Енафа на болота, а сама твердит:

— Господи, помилуй! Заступница-матушка, оборони, будь подле сыночка моего.

По болоту, однако, не побегаешь, глядеть под ноги нужно. Спасения в таком лесу ждать не от кого. До того себя беспокойством истерзала, что назад еле доплелась.

Вышла на поляну — тихо. Крыша на избе скособоченная. Такая ветхость во всем, кажется, дунь — и развеется прахом.

Перекрестилась Енафа и — на порог. У двери затаилась — послушать, что там, в избе. Ничего не слышно. Креститься уж побоялась. Толкнула дверь, а порог переступить сил нету, приросли ноги к полу.

Посреди избы лежала огромная, черная как смоль… птица.

Енафа зажмурилась, открыла глаза — птица. Перья атласные, на голове серебряный шлем в виде совы.

— Сыночек! — застонала Енафа, уронив туесок с клюквой.

А сыночек — топ-топ из-за печи.

Обернулась Енафа — соколенок! Белый соколенок! А мордашка, слава богу, человечья. И ручки, ножки!

Мальчику нравилось быть птицей, он поднял крылья и стал бегать вокруг матери, заливаясь радостным смехом.

— Испугалась? — спросила Лесовуха, наблюдавшая за лицом Енафы. — Не бойся, это только наряд.

Она тяжко поднялась со своего странного ложа. В избе стало тесно. Огромная птица повела огромными крыльями, склоняясь над одним из березовых коробов.

— Поставь сокола на престол! — приказала Лесовуха.

— Куда? — не поняла Енафа.

— На стол, значит.

— Зачем? — осмелилась выдавить из себя Енафа.

— Твой сын будет нашим князем.

Енафе хоть и страшно было, но возражать колдунье она не смела. Взяла мальчика на руки, поставила на стол. Лесовуха, бормоча непонятные слова, возложила на голову мальчика тонкий золотой обруч. Обруч был великоват и съехал ему на уши.

— Да будет так! — сказала Лесовуха и строго посмотрела на Енафу. — Когда в ум войдет, объявишь ему. А теперь проводи меня.

— Далеко ли?

— И далеко, и близко, — сказала Лесовуха, медленно направляясь к двери. — Лодку возьми и клюкву.

Лодка была из кожи, легкая как пух. Ребенок остался в избе.

Подошли к озеру, Лесовуха села на корму челнока, приняла кожаную лодку.

— Греби к островку!

Остров сплошь зарос непролазным кустарником.

— Прорубай дорогу, — приказала Лесовуха.

— За топором надо съездить.

Лесовуха повела рукою по перьям, достала сверкающий, с черной рукоятью кинжал.

Ветки падали от одного только прикосновения — такое это было острое и твердое лезвие.

В середине острова, заросшая со всех сторон, стояла избушечка, вернее, теремок сквозной. Кожаную лодку втолкнули в теремок. Туда же и клюкву. Лесовуха поглядела на небо, на озеро, на Енафу.

— Живите, живые. Живите лучше нашего… Ступай, Енафа.

Лесовуха опустила на лицо забрало, и теперь это была птица — с мертвенной серебряной головой, с хищным орлиным клювом. Птица подняла огромные крылья; переступая с ноги на ногу, сделала круг; согнувшись, вошла в терем и легла в лодку.

Енафа попятилась. Ветки сомкнулись за ней. Постояла, ожидая, не позовет ли ее Лесовуха. Не позвала.

Енафа выбралась к челноку, вошла, но весел не трогала. Щебетали птицы, урчала лягушка…

«Завтра наведаюсь», — решила Енафа и так кинулась грести, словно ее сзади за волосы хватали.

Ночью небо закрыли тучи, пошел дождь.

«Господи, — думала Енафа, — как она там? Мокрая небось до нитки. Теремок ветхий, протекает».

Загремела гроза. Небо полыхало от края до края. Удары были такие, что нутро земли гудело.

От страха Енафа с ребеночком забралась в печь. В печи и удары поглуше, и стены каменные. Для верности затворилась изнутри заслонкой, начертав на ней угольком крест.

Ребенок ничего этого не слышал, спал, и она, утомленная небылицей дня, заснула…

Пробудилась от духоты. Черно кругом. Чуть не закричала от ужаса.

Слава богу, все вспомнила. Убрала заслонку, выбралась из печи — светло. Но как-то нехорошо светло. И треск… сполохи по избе. Пожар!

Выскочила вон — озеро горит! И вдруг поняла: не озеро — то пылал остров. Пламя ходило по нему неистовыми кругами и, возносясь к небу, выло, как в дымоходе.

Быстро светало. Трава и лес были матовы от обильной влаги, а остров пылал, будто стог хорошо высушенного сена.

Подхватила Енафа ребеночка и бегом к себе, в свой дом. Золотой обруч хотела в болоте утопить, но побоялась.