Читаем Никон полностью

Первое дело о дворянине и дворне. Человек небогатый, почти бедный, дворянин получил в наследство огромный московский двор и дворню. Земли и деньги достались другому наследнику. Дворянин углядел в дворне пустых нахлебников, да и средств у него не было, чтобы кормить такую ораву. Среди дворни числились знаменщики, чеканщик и всякого рода строители, но дворянин работы им дать не умел и придумал для этих достойных людей дело самое подлое: велел им кормиться подаянием, а половину собранного — отдавать ему, их господину. Произошел бунт. Впрочем, без особой драмы — крови не пролилось. Дворянин отстегал плеткой беременную бабу, та скинула. Норовистая дворня в свою очередь выпорола дворянина и затолкала в холодный чулан его жену и детей.

Князь Пронский по своей простоте считал, что коли дело огласки не получило, так и слава богу. Большое наказание — многие сплетни. Наказанием дерзких не напугаешь, а только иных, таких же, на ум наведешь. Хотелось князю миром дело кончить: дворня повинится господину, а тот великодушно ее простит. Кто же помянет старое — тому глаз вон.

— Холопов, бичевавших дворянина, простить никак нельзя, — не согласился князь Хилков. — Холопов следует — для устрашения татей — бить на Лобном месте, клеймить и — в Сибирь.

— Всю дворню — в Сибирь! Ныне время неспокойное — война, — сказала свое решение Дума.

— В Сибирь так в Сибирь, — вяло согласился Пронский, — а может, дело до возвращения государя отложить?

— Можно и отложить! — тотчас пошел ему навстречу князь Хилков.

В это время двери Грановитой палаты торжественно раскрылись и в дверях появился Никон.

Стоял, опершись на сверкающий каменьями посох. Выждал, когда все взоры обратятся к нему, когда все встанут, приветствуя его святейшество. Тогда только и вступил в пределы палаты.

Шел медленно, сосредоточенный на чем-то важном, вышнем, и в то же время ласково, хотя и рассеянно, улыбался присутствующим. Сел на свое место. Сказал, обращаясь к Пронскому и Хилкову:

— Принимал посланника антиохийского патриарха Сербского и Болгарского Гавриила. Поднес мне сей патриарх и посланник книгу Василия Великого, тетради Кирилла Философа и жития святых царей сербских и патриархов.

Гавриил в действительности имел сан архиепископа, в патриархи его произвели оплошно в Посольском приказе, но Никону приятнее было принимать патриарха.

Князь Пронский не без ехидства оглядывал лица думных. Куда только смелость подевалась? Сидели развалясь, а тут подобрались, глазки вытаращили, морды даже у дураков набитых поумнели.

Велик страх за собственную шкуру. Вот уж кто учитель из учителей.

Никон тоже все это увидел и, разыгрывая смирение, шепнул Пронскому:

— Прости, князь, что вторгся… Решайте дела, решайте! Дела не ждут.

Князь быстро пересказал патриарху историю дворянина и дворни, а Думе предложил челобитье о пожаре.

В слободе за Земляным городом загорелся дом дворянина Кумахина. Сам Кумахин с половиною дворни в походе. Соседом же у него некий дворянин Мусяхин, человек преклонных лет. Мусяхина по болезни от службы царю отставили, и людей у него во дворе многое число. Когда дом Кумахина запылал, Мусяхин приказал ворота своего двора запереть и никого из дворни на пожар не пустил. Дом Кумахина сгорел, а с ним еще половина слободы. Рассказывают, что Мусяхин всякой беде соседа премного рад, а когда у того удача, идет в церковь и ставит свечу огнем вниз. Недружба Кумахина и Мусяхина приключилась пять лет тому назад. У Кумахина дочка пошла замуж за простого жильца, а тот воеводою стал. Дочка же Мусяхина выходила за воеводу, однако за глупое стяжательство, небрежение к имени государя, а проще сказать, за несусветную жадность и отсутствие ума зять Мусяхина лишился имени и отправлен в неведомый Енисейск.

На дознании Мусяхин сказывал: дворню на пожар к соседу он не пустил потому, что свой двор от огня берег. Его люди крышу и стены беспрерывно поливали водой и огню не дались. Все это правда, но свидетели говорят, что ветер в другую сторону дул.

Поразмыслив, Дума решила: коли огонь силен, надо спасать, что можно спасти, ветер — натура переменчивая. С Мусяхина за то, что свое спасал, спроса нет, а коли он даст погорельцам по милости своей десять рублей, то ему на том свете зачтется.

И тут Никон встал. Он и спохватился, что встал, — сидя надо было говорить! — но уж коли гнев на ноги поставил, то и слово свое уздою мудрости не удерживал:

— Слушаю вас — и плачу! Плачу! — Никон отер заблестевшие глаза. — Да как же невиновен? Зачем на слепоту сами свои же сердца обрекаете? Вы от правды отвернулись, глаза на правду зажмурили, но Бог-то все знает! Вы не глупого дворянина помиловали, простив ему злонамерие к ближнему, но самому дьяволу соорудили в душе своей кумирню. За нечувствие к чужому горю, за потачку царю тьмы и погибели сего дворянина… — повернулся к Пронскому.

— Мусяхин, — подсказал князь Хилков.

— …Мусяхина мы, патриарх и великий государь, приговариваем к смирению на Соловках. Земли его отписать половину на имя государя, половину отдать на церковь.