Читаем Никон полностью

Савва глядел на веселую кущу березок. Ветки, не обремененные листвою, топорщились в небо, и небо, голубое, вымытое весенними дождями, казалось таким новым, что камень, висевший на Саввиной душе все эти месяцы разлуки с Енафой, отпал вдруг. Не оттого, что забылась обида и неправда на патриарших людей, похитивших его у жены и дитяти — ведь уже родилось, а кто — дочь, сын? — и не оттого, что время лечит. Савва, провожая московские полки, тысячи и тысячи вооруженных людей, тысячи и тысячи телег обоза, догадывался, что на его глазах совершается великое государево дело и что для этого дела нужны многие люди, и если недостанет людей, то могут произойти военная беда и всякое государское неустройство. Но что более всего удивляло Савву, так это собственное спокойствие и охота. Он шел на войну, а стало быть, и на смерть без страха, ему только хотелось поскорее увидеть то, что было сутью войны. Увидеть ее молнию, ибо хотя тучи и производили впечатление грозное и громадное, но сила этой грозы и ее громадность могли быть проверены лишь в столкновении с иной, с иноплеменной грозой. Раннее майское солнце, совсем младенческое, для одной только радости, освоилось на небе и так вдруг разгорелось, что стало и жарко, и пить захотелось. И вот тут-то и пропели трубы, и ударили литавры, и засвистели флейты, и кони, заскучавшие еще более, может, чем люди, пошли охотно и весело.

Савва глянул на березки и обомлел — они были все зеленые. Распустились! Савва глядел на них, поднявшись на стременах, и товарищи его тоже оборачивались на деревца, удивлялись и говорили что-то. А Савва молчал, затаивая в себе это чудо жизни. В этом чуде он видел себе знак: он останется жив и встретится с Енафою, и все у них будет, как у этих счастливых берез. Ведь у них тоже была зима. Была, да прошла.

25

Войска проходили через Кремль и дворец. На переходах за занавесками стояла царица с младенцем на руках, вокруг нее царевны и ближние боярыни. По лицу Марии Ильиничны катились слезы, а так как руки у нее были заняты, то утирала ей платочком лицо Анна Ильинична. Царевны тоже хлюпали набухшими от слез носами, а уж боярыням не заплакать никак было нельзя.

Царь ехал впереди войска на белом коне, под хоругвью Спаса Нерукотворного и своим знаменем с надписью: «Конь бел и сидяй на нем».

За государем верхами следовали двое сибирских царевичей и царевич грузинский. Далее воеводы Морозов и Милославский и весь цвет боярства: Никита Иванович Романов, Глеб Иванович Морозов, князь Борис Александрович Репнин, герой Переяслава Василий. Васильевич Бутурлин и прочие, прочие.

В царской свите были все близкие государю люди: ловчий Афанасий Иванович Матюшкин, казначей Богдан Матвеевич Хитрово, постельничий Федор Михайлович Ртищев, были древние старцы, сказители, были и совсем неприметные приказные люди: подьячий Юрий Никифоров, Кирилл Демидов, и более известные: Василий Ботвиньев, дьяк Томила Перфильев. Люди это были в разрядных делах совершенно даже и ничтожные, но чины они имели особые — то были дьяки и подьячие тайных дел, на их проворность-то и уповал царь, только им-то и доверял.

К Дворцовому же полку были приписаны также дети людей, чьи имена знала вся Россия. Среди стольников значился есаул князь Иван Дмитриевич Пожарский, среди городовых дворян — Лев Прокофьевич и Иван Захарович Ляпуновы.

Государя, его воевод и его войско патриарх Никон кропил святою водой из окна Столовой палаты.

Савва так и вспыхнул радостью, когда капли святой влаги обрызгали ему лицо.

— Живым вернусь, — сказал он себе. — Того Бог хочет.

…У городских ворот на рундуках, обитых красным сукном, в золотых ризах, с золотыми крестами стояло множество попов. Они кропили святою водой проходящее войско и влаги Божьей не жалели.

Савве попало на грудь, на голову, и коню досталось. Савва погладил коня по гладкой шее, и тот вдруг, высоко подняв морду, обернулся и поглядел на седока.

«Господи! — подумал Савва. — Скотина тоже все понимает».

До нынешнего дня Савва относился к своему коню точно так же, как к доспехам, к оружию. Доспехи не побережешь — носить будет неудобно, оружие не почистишь — в бою подведет. Коня он тоже и кормил, и чистил, но ради только одного дела.

А конь — вон он как! Недаром же ему имя дадено — Буланый!

— Буланый мой! — говорил коню Савва и гладил ему гриву.

«Вот и снова я не один на белом свете, — подумал. — Конь на войне — роднее брата».

А город остался уже позади.

Войско, сверкая доспехами, шло весело и красиво.

Когда дорога делала изгиб, впереди были видны белый конь и всадник в золоченой броне, под хоругвью.

Русский царь шествовал на войну.

Это шествие было похоже на древнюю сказку.

Только ведь в прежние-то времена подобных походов — с объявлением войны за полгода, с молебнами и провожаньями — не случалось. На войну спешили скрытно, надеясь сокрушить врага внезапностью.