Читаем Невротички полностью

Я не об этом! Ей что-то болело, но она не решилась сказать. А теперь дети взрослеют и ей плохо. Верочка плачет, что она не общается с ней. Муж ее, альфонс и содержанец, с ума сводит. Подруга какая-то у них живет, оргиями по ночам занимаются при детях. Принимает что-то, ты не знаешь?

– 

Господи, мама, что ты говоришь?! Какие оргии, какие наркотики? Ее сыну скоро поступать, ты б еще битву под Сталинградом вспомнила!

– 

Я дело говорю. За детей больно…

– 

Мама! Оля нормальная баба. С матерью не общается, потому что та достала. Муж стал альфонсом после того, как отказался слушаться тещу. А подругу эту я видела – при слове «секс» теряет сознание! А если что-то тебе не сказали, мама, так не посчитали нужным! А ты чертей в полумраке ищешь!

– 

Доченька, ты не понимаешь. Я жизнь прожила и видела. Она несчастная, дети наблюдают разврат, а сестра моя помочь не может, ибо на порог не пускают, – мама пустила скупую слезу.

– 

Ты сама себя слышишь?!

Доказывать отсутствие беды и объекта для спасения было тщетно. Если не хватало реальных проблем, мама их высасывала из пальца. Некоторые ощущают себя живыми только на фоне несчастья – своего или чужого.

***

Полина никогда не блистала четкостью в денежном вопросе. День прожил и слава богу! Когда в распоряжении имелась некая сумма денег, она дарила подарки, платила за старушек в супермаркетах или радовала себя авторской обувью. На обуви Поля не экономила никогда – качественные и дорогие туфли носились годами, и подошва не стиралась. Могла позволить себе вместо оплаты коммунальных, устроить девишник или купить сыну игрушку мечты.

Мама же не понимала такой расточительности на удовольствия и мелочи, без которых можно и обойтись. Ей было важно, чтобы дочь имела забитую мясом и пельменями морозильную камеру, оплаченную комуналку на полгода вперед, дешевые кофточки, ибо настоящая мать-одиночка не может себе позволить дороже, и вкусняшки для ребенка в неограниченных количествах. Ибо дети – наше все. Как только внук начинал обижаться или плакать, тут же раздирала на груди рубаху и доставала сердце. Поля не поддерживала мамину самоотверженность, хотя сильно казнила себя за материальную несостоятельность.

Женщина очень любила писать, размышлять и порой рыдать над текстом. С раннего детства вела дневники, пряча под кроватью от мамы, однако та все равно их читала. Для спокойствия. Полина писанина редко выходила «в свет» и где-то публиковалась, разве что изредка в социальных сетях. На рабочем столе ПК разбросались папки со словами и знаками препинания, стихами, историями и сказками, которые никто никогда не прочитает – Полина считала свои тексты убогими и далекими от литературы, сравнивая себя с музыкантами, которые из семи нот шедевры играют, а она из тридцами двух букв плохенький текстик сочинить не в состоянии.

Зарабатывала статьями для различных ресурсов по психологии и коучей, которые выдавали их за свои. Писать порой приходилось круглосуточно, чтобы удовлетворить того или иного заказчика, вскоре Поля «прикормилась» у одного – наиболее близкого по духу и размышлениям о природе психических явлений. Однако и тот смылся через полгода, разбив вдребезги финансовые планы Поли:

– 

Мама, меня уволили, и я… – всхлипывая стонала в трубку.

– 

Успокойся! – не дослушав до конца фразы, рявкнула мама. – Что тут такого? Бывает. Вытри сопли и отдохни. Выспись наконец!

– 

Сообщением, понимаешь? – продолжала Поля. – Мол, спасибо за сотрудничество, буду рекомендовать. А между тем, еще пару недель назад пел мне дифирамбы и уверял в долгосрочных перспективах! -

Полина

сидела на холодном полу в спальне и рыдала. Большего драматизма добавляла еле слышная мелодия «

Чомусь так гірко плакала вона

». Такого одиночества она еще не ощущала – с мамой на проводе, здоровым сыном, включенным отоплением в октябре, как и положено. Вытирала слезы, размазывала коричневую тушь по мокрому сопливому лицу, всей душой желая проснуться.

– 

Успокойся, я сказала! Смени род деятельности.

– 

Зачем?

– 

А жрать ты за что будешь? – у мамы был талант – она умела обесценить чувства человека за секунду.

Полина отключила телефон, даже не попрощавшись. Высшая степень досады и беспомощности – говорить на родном, а слышать ответ от соотечественников на иностранном…

«Интересно, она любила бы меня, выучись я на юриста? Или родившись с другой внешностью, мировоззрением? Выйдя замуж не за Романа и родив девочку? Бросив курить? А холодильник вместо систематически прокисшего супа украсила Наполеоном собственного приготовления и домашними котлетами хотя бы изредка? Купив зеркала и развесив в каждой комнате, вглядываясь в собственную неотразимость? А если бы волосы покрасила в блонд или научилась копить деньги? Тогда бы ты меня любила, мама?»

Переварить очередную потерю работы и материнское отвержение Поля могла лишь эпистолярно-метафорически. Через пятнадцать минут текст был готов:

«Если б я умела летать, я бы свысока смотрела на ночной город, дышала им, а не людьми.

Если б я умела писать маслом, изобразила бы море и утонула в нем.