Читаем Невротички полностью

И поведение у меня плохое в школе.

– 

И что? Я горжусь тобой потому, что ты мой сын. А писать лучше научишься, вести себя тоже.

– 

Не говори так…

– 

Почему?

– 

Меня ругают в школе… Говорят, что нельзя так говорить. Надо сейчас все уметь.

– 

В следующий раз скажешь, чтобы с комментариями по поводу будущего обращались напрямую ко мне, ок?

– 

Ок! А что такое дистанционное обучение?

– 

Где ты это услышал?

– 

Луиза Семеновна сказала, что таким как я надо учиться дистанционно.

– 

Это когда дети учаться дома из-за болезни, например.

– 

Я больной?

– 

Ты здоровее всех здоровых. Не бери в голову глупости.

Богдан очутился в школе, которая прививала комплекс неполноценности, а не то, что действительно нужно ребенку – умение формулировать мысль, спрашивать непонятное, отстаивать свои интересы, хотеть учиться, верить в себя, учиться на ошибках, не соглашаться с другими и не быть из-за этого опозоренным. Павловна же день не могла прожить без публичного стыжения, ведь если вместо головы «совок», то в нем положено лежать мусору:

– 

Ты что полурока в туалете просидел? И ручку погрыз? – орет на весь класс учительница.

– 

А давайте-ка мы выйдем из класса и вы мне все расскажите? – просила Поля, случайно попав на разбор полетов вечером в классе.

– 

Не слушает на уроке, ручку погрыз! Поведение отвратительное! – учительница вышла и стала в дверном проеме.

– 

А что не слушал?

– 

Сегодня читали о Катерине Билокур, так он на голове стоял!

– 

Я все слышал! – вклинился Богдан. – Она художница, умерла от рака, так и не дорисовав картину!

– 

Мой славный! – Поля погладила сына по голове, отправив надевать куртку. – Так, а по поведению что?

– 

Тапки ему выстирайте, а то он на улицу в сменке побежал!

– 

Хорошо, а с поведением что не так?

Педагог демонстративно схватилась за сердце, махнула на Полину костлявой рукой и ушла к оставшимся на продленке маленьким дебилам.

Второй страж нравственности и образования Луиза Семеновна цеплялась не только к детям, но и к родителям по статусу классного руководителя. Женщина ежедневно писала простыни в родительской группе, порой, по несколько раз:

«Я понимаю, что родителям, чьи детишки себя плохо ведут, очень сейчас неприятно. Но есть положительный момент – мы не собираем общее родительское собрание по вопросу поведения, нет посещения с родительским комитетом квартир для контроля условий, в которых проживает ребенок. Мы просто просим – не стесняйтесь и принимайте действенные меры, чтобы все понимали, что происходит. Хорошего вечера!»

На подобный сюрр некоторые отписывались отчетами о проделанной воспитательной работе, словно это кого-то интересовало, другие отмалчивались из-за стыда или вежливости, не позволяевшей послать в темное место охамевшую даму. Полина хохотала: «Сталин умер в 53-м. Союз розвалился в 91-м. Но то ж мелочи. Вы Семеновну поблагодарите, что не приходит домой с проверкой!»

Богданчик рос активным и непослушным. У ребенка было собственное понимание мира, приемлемого, нужного и того, как с ним должны разговаривать. На крики Полины из соседней комнаты он вообще не обращал внимания. При этом с удовольствием накрывал маму одеялом и спрашивал: «Как ты себя чувствуешь, мама?» После школы или выходных у папы мчался с объятиями: «Мамочка, привет! Я так скучал». Уроки вызывали ненависть и отторжение: «Зачем мне надо еще списывать, если я прочел быстро и с выражением?» Богдан был неуклюжим, порой нелепым, громко и много разговаривал, но не позволял неуважения. Поля с четырех лет стучалась к сыну в комнату и только после «да-да!» входила.

Однажды ребенок рылся в ее сумке. Та подошла и, строго посмотрев на сына, произнесла: «Никогда не бери чужое – это неуважение к человеку». Когда Богдан стал школьником и Поля позволила себе достать из рюкзака учебники, сын молча подошел, отнял портфель и величиственно изрек: «Это личное». Поля без боя все отдала и больше в детский портфель нос не сунула – если ждешь уважения к своему, будь добр, уважай чужое.

Богдан мог сочинить за две минуты душераздирающий стих об умирающем котенке, нуждающемся в нежности и заботе. Или волшебную сказку о психологической сепарации, накшталт:

«Жил-был Джин, которому не нравится тесный кувшин. Просил маму, чтобы отпустила. Мама очень любила сыночка, поэтому открыла пробку и Джин вылетел в большой мир. Летит он и поет: «Ой гора, гора!» Потом увидел волка и спрашивает: «Друг, а где мне большой кувшин найти?» Волк дал Джину ключик от большого кувшина. Тот поблагодарил за помощь и начал новую жизнь».

Самыми приятными были моменты перед сном, когда Полина, не имея ни голоса, ни слуха, пела сыну задушевные песенки с самого рождения, под которые малыш сладко засыпал. Годы шли, а репертуар не менялся:

«Удивительная лошадь, удивительная лошадь,

В нашем городе живет.

Удивительная лошадь, удивительная лошадь,

Молча ест и молча пьет.

Молча ходит на работу, молча ходит на работу,

А ночами молча спит.

Видно, лошадь знает что-то, видно лошадь знает что-то,

Если так она молчит».