Читаем Неумерший полностью

Небо на горизонте окрасилось розовыми красками. Подернутые туманом окрестности сменили черную мглу на глубокий серый цвет предрассветного утра. И тут мы увидели вышедшего из леса бога. Он был огромным, величественным и диким. Сначала мне показалось, что он был тёмного цвета, но от него исходило какое-то бледное свечение, словно его благородное тело сияло сквозь шерсть. И вдруг я понял! Он был ослепительно белым, но, чтобы избавиться от паразитов, извалялся в грязи, и теперь его грациозный стан покрывали сухие корки глины. Голова с настороженными ушами была горделиво повернута к нам, а лоб был увенчан огромными раскидистыми пантами, с которых клочьями свисал бархат.[77]

– Олень! – вскричал Сегиллос. – Великий олень!

Со своим неисправимым безрассудством брат бросился навстречу лесному повелителю. Я стремглав пустился вслед за ним. Крупный рогач был раз в десять больше нас самих. Ему стоило лишь чуть наклонить голову, чтобы вспороть нам брюхо, словно какой-то мешок, и в качестве трофея развесить кишки гирляндами на рогах. А он лишь спокойно дохнул на нас тёплым паром, развернулся и, задевая ветви отростками могучих рогов, скрылся в подлеске. Будто бешеные псы мы устремились за ним. Попытка догнать не увенчалась успехом: едва нырнув под полог леса, я споткнулся о переплетенные корни деревьев и распластался по земле в полный рост. Сегиллос, громко визжа, продолжил бег в одиночку, но большой олень, сделав несколько пренебрежительных прыжков, оставил его далеко позади и растаял в сумерках утра.

Раздосадованные промахом, мы не находили себе места, но всё же никому об этом не рассказывали. Мы продолжали следить за Банной и, спустя дней семь, когда она оставила очередное подношение, стали готовиться в дозор со всей основательностью. С вечера мы, как обычно, улеглись в кровать, выждали, пока все заснут, и тихонечко выскользнули из дома, прихватив с собой одеяла и дротики. Мы тайком пробрались в наш наблюдательный пост в зарослях душистого терновника, кутаясь в тартановые покрывала от ночной прохлады и царапающих шипов. Поскольку мы были не особо смышлёными, то не догадались вести наблюдение поочередно и в конце концов оба задремали в своём укрытии.

Я пробудился от пения птиц в сером предрассветном полумраке. Потягиваясь и дрожа от холода, я укололся об острые шипы, в этот момент увидел спящего брата и чертовски разозлился. Я хотел зарядить Сегиллосу отменную оплеуху, как вдруг треск веток заставил меня насторожиться. На опушке слышались какие-то шорохи. Но это был не величественный олень, а тщедушный, несомненно, человеческий силуэт, который, присев под нижними ветвями, лакал оставленное Банной молоко. Брат только открыл глаза, не успев ничего сообразить, как я закрыл ему рот рукой, а другой указал в направлении, где копошилась неизвестная фигура. Одна и та же догадка осенила нас. Это могла быть только одичавшая дочь Банны, которая пугливо приходила на опушку, чтобы покормиться.

На этот раз мы решили не упустить свой шанс. Отбросив в сторону одеяла и дротики, выскользнули из зарослей и поползли в сторону тени, которая, причмокивая, пила молоко маленькими глотками. Когда расстояние между нами сократилось до нескольких шагов, резко вскочили и набросились на неё. Все трое кубарем покатились в жухлые листья, неуклюже отбиваясь друг от друга. Я обхватил тощее изворотливое тельце, покрытое вонючими лохмотьями. Жертва сначала яростно вырывалась, и мне показалось, что не удержу её, а затем она разразилась совершенно несуразным смехом.

– Ха-ха! Мои медвежатки! – захохотал знакомый голос. – Вы до смерти меня напугали!

От изумления мы перестали бороться.

– Суобнос! – закричали мы в один голос.

Босяк хихикал от радости так, словно обвёл нас вокруг пальца.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я.

– Ну, принцы мои, я мог бы спросить вас о том же.

– Ты крадёшь пожертвования Банны! – возмущенно воскликнул Сегиллос.

– Воровство, воровство, это слишком сильно сказано. Кому-то нужно было выпить это молоко, иначе оно бы прокисло.

– Но оно же не для тебя! Оно для обитателей леса!

– Так я и живу в этом лесу!

– Но это не одно и то же! – возмутился я. – Ты же не бог!

Костлявым пальцем он ткнул меня в ребро.

– Дурачок, – подтрунивал бродяга, – знай, что в каждом пожертвовании есть доля для богов и доля для благочестивых. Я взял часть, которая предназначалась мне.

– Но это пожертвование не для тебя! – возразил Сегиллос.

– О, считай, что оно было для меня – ответил Суобнос. – Именно благодаря мне Банна выполняет этот обряд. Это я сказал, что её дочь не утонула в пруду.

На этот раз нам действительно нечего было возразить бродяге. Он воспользовался заминкой, чтобы присесть на землю, потирая разболевшуюся в драке спину. Неторопливо и уверенно, словно бутон цветка, расцветала заря. После нашей стычки и без того грязные лохмотья Суобноса стали ещё грязнее. Тем не менее вновь зарождавшийся день стёр глубокие морщины на его лице, а прелые листья, застрявшие в его шевелюре, мерцали мягко, будто драгоценные камни.