Читаем Неумерший полностью

Даже после ухода Альбиоса мы ещё долго были заворожены его чарами. Герои прозвучавших рассказов и песен надолго поселялись в нашем воображении. Во время выжеребки кобыл брат и я становились на стражу новорожденных жеребят, охраняя их от происков злобного чудовища из потустороннего мира. В безудержных сарабандах мы воспроизводили погоню Каруавинды за сынишкой Бинни, изображая по очереди удирающего зайца, взявшую след охотничью собаку, юркого лосося, ныряющую в воду выдру, парящего сокола… Или же мы играли в войну богов против Древнего народа и изображали, как волочит свою железную палицу Огмиос, как натягивает звенящую тетиву своей пращи Луг, мы раскачивали руками, как воюющие деревья ветвями, мы побеждали бараноголовых змей!

Небылицы не давали нам покоя до самой ночи. Мои сновидения, вдохновленные музыкой, пестрели многоликими существами, образами прекрасных наездниц и говорящих животных. Часто я терялся в вихре этих чудес и лишь иногда ухватывал обрывки истины или загадочные предзнаменования. С раннего детства мне стал сниться один и тот же странный сон: будто Альбиос неожиданно вернулся и неподвижно склонился над моим ложем, охраняя мой покой, но комната, в которой я находился, была мне незнакома, так как её балки казались мне намного выше, чем в нашем доме, и я с трудом узнавал постаревшего барда. Тем не менее при виде него сердце моё трепетало от радости, и он улыбался мне так, как я никогда раньше не видел, как будто что-то во мне вызывало у него удивлённое недоумение. Он говорил, что должен был передать мне что-то очень важное, но в большинстве случаев я не мог ничего разобрать. Только однажды несколько его слов поразили меня, хотя я даже не понял их смысла:

– Ты в царстве грёз, Белловез. Ты не можешь предстать ко двору короля в таком состоянии. Меж двумя мирами ты должен выбрать один.

В обманчивой безмятежности проходили год за годом. Подрастая, мы превращались во всё более неугомонных и отчаянных отроков. Двум непоседам становилось слишком тесно на их привычном игровом поприще – в загоне для скота, на подворье Аттегии и наделах соседей. Постепенно мы всё больше своевольничали: отправлялись на поиски яиц в гнёздах лесных птиц, ловили руками рыбу в прудах Камболата, слонялись по долине Нериоса до самых крайних испольных земель[73] и ферм, окаймлявших наше имение. В эти вылазки мы непременно звали с собой Акумиса, сына Даго и Банны, и Исию, молодую рабыню моей матери.

В один прекрасный день мы наткнулись на сорванцов Нериомагоса. Так же, как и мы, они рыскали по деревне и попадались нам порой на берегах Нериоса. Однако они шастали большой гурьбой, а не маленькой кучкой, вроде нашей, и шибко нас невзлюбили. Для них мы были чужаками. Они прозвали нас «туронами», и сложно было не ощутить презрения, которое они вкладывали в это слово. Мы с Сегиллосом обзывали их в ответ, изощряясь как могли, и наши встречи всё чаще заканчивались кулачными драками. Мы были в меньшинстве, да и Акумис не отличался храбростью, поэтому поначалу нам доставались отменные взбучки. Однако мы с Сегиллосом по натуре были паршивцами и стали со временем вести себя еще более дерзко. Мы приладились бить исподтишка по одному из них, а потом отбегать на безопасное расстояние и, выбрав удобный момент, снова нападать на них. Эти жестокие стычки превратились в маленькую детскую войну, упрямую и злую, которая оставила нам кучу ран и шишек, но именно с нее и началась наша закалка.

Может быть, когда-нибудь, если бы мы узнали друг друга получше, наши схватки могли бы перерасти в дружеские игры, но, к сожалению, детвора Нериомагоса во всём подчинялась сыновьям своего господина, Суагру и Матуносу. А у этих двух мальчишек были с нами счёты, причину которых мы, в силу своего простодушия, поняли только со временем. Братья сполна вымещали на нас обиду своей матери, они завидовали нам, поскольку их отец проводил слишком много времени с домочадцами в Аттегии. Но лишь разыгравшаяся позже семейная драма открыла нам на это глаза.

Мне было, наверное, лет десять. Однажды вечером я заблудился в лесу. Я потерял из виду всех, даже Сегиллоса, и не мог вспомнить, как забрёл в эти дебри и уж тем более как ночь настигла меня в них. Не видно было ни зги. На каждом шагу мне под ноги, будто нарочно, так и лезли узловатые корни, и я то и дело обдирал руки о шершавую кору высоких дубов. Сердце моё билось очень быстро. Я силился подавить желание закричать, чтобы позвать на помощь, но отнюдь не из гордости, а потому что чувствовал – в лесу был ещё кто-то.