Читаем Неумерший полностью

На этот раз, схватив меч, я искал слабое место соперника. Я провёл бреющий удар низко от земли, чтобы подрезать его лодыжку. Он с силой ударил пояском щита по лезвию моего меча, протащив его по земле и обдирая мне пальцы о камни.

– Я сказал тебе подумать! – рявкнул Сумариос. – Никогда не нападай на врага, откуда он ждет!

Я отступил назад, потирая разбитые фаланги. В носу у меня щипало, на глаза навернулись слезы.

– Подними меч, – безжалостно повторил Сумариос.

– Ты слишком большой! Ты слишком сильный! – заскулил я. – Легко тебе со мною биться!

В ответ он лишь сурово улыбнулся:

– На поле боя ты так же, как сейчас, можешь столкнуться с врагами куда сильнее тебя, более многочисленными и лучше вооруженными. Представь, что будешь ранен могучим противником. Представь, что будешь пешим, пока они атакуют тебя с колесницы. Как поступит человек благородных кровей, Белловез? Рассядется, как квашня, и будет ныть, что это несправедливо?

Я ненавидел его за эти мудрые слова, за его взрослую спесь, которая оправдывала унижение матери, это прилюдное наказание, которому он меня подвергнул. Я поднял оружие и стал наносить неуклюжие удары, не осознавая толком, что делал, одержимый одним лишь детским гневом. Проучил он меня очень быстро: отбивая удары, Сумариос вращал своим длинным щитом по косой. Краем щита он подкосил обе мои ноги ниже колен, и я снова оказался на земле, вереща от боли.

– Вставай! – рявкнул правитель Нериомагоса. – Страдание делает сильнее.

Мать осыпала его проклятиями, но в конечном счете тот, кого я совсем не ждал, неожиданно спас меня. Сегиллос вылетел из дома и встал между мной и героем. Дрожа от гнева и страха, он не мог унять слёзы, но всё же сжал свои маленькие кулачки и, всхлипывая, закричал:

– Перестань! Перестань! Ты делаешь ему больно!

К этому ребенку, появившемуся перед ним, Сумариос прислушался, и его ярость наконец отхлынула.

– Молодец, Сеговез, ты храбрый. Но знай, что я не истязал твоего брата, а наоборот – я пощадил его.

В ту ночь Сумариос ушёл почти сразу же после случившегося, как только Куцио наспех перевязал ему рану. Он покинул Аттегию под колкие укоры матери и испуганные взгляды наших прислужников.

Некоторое время я ходил с синяком под глазом, со вздутыми шишками на ногах и ссадинами на пальцах. У меня, к слову, остался небольшой шрам на губе, который до сих пор напоминает об этом прискорбном эпизоде. Сумариос, однако, оказался прав: я был крепким, и всё на мне заживало стремительно.

Мать относилась ко мне как-то уж слишком ласково, чувствуя себя виноватой. Я отвечал ей любовью, но обиду простить не мог. Остальные дворовые вели себя так, будто ничего не случилось, но над Аттегией нависла гнетущая атмосфера недоговоренности. Все слуги, за исключением Исии, прежде чем перейти к нам, принадлежали Сумариосу. И теперь они не знали, чью сторону принять, да и боялись гнева правителя Нериомагоса пуще гнева моей матери.

После восьми ночей Сумариос и Куцио появились вновь. Мать хлопнула перед их носом дверью, и правитель Нериомагоса пошёл поговорить с Даго, бронзовым мастером, который стал им посредником. Сумариос вернулся, чтобы помириться и предложить возмещение. Уступка была столь значительной, что мать была готова сменить гнев на милость. Я не хотел этого признавать, но, похоже, она была без ума от героя и, несмотря на то что злилась на него, всё же переживала за последствия моего удара ножом.

Когда мы увидели их, сначала нам улыбнулся Куцио. Кучер любил нас и явно радовался, что начались примирительные разговоры. Сумариос был спокоен, но серьёзен. Он непременно хотел поговорить со мной, Сегиллосом и матерью одновременно.