Читаем Неумерший полностью

– Знает ли хоть кто-нибудь из вас, как сгинет? – продолжал он. – Ты, Гиямос, знаешь? А ты, Оргет? Нет? Тогда не разевайте рты. Даже я ни шиша не знаю, как именно околею. Там, наверху, я сто́ю не больше вашего. Я мечтаю сложить голову на поле брани, когда поседею и возьму от жизни всё. Чёрта с два! Все мы с большим успехом можем проворонить свой час. Иных юнцов убивают непорочными, а старики доживают до седин, хоть немощны с давних пор, не говоря уже обо всех тех, кто пропадает зазря, захлебнувшись во время попойки или поломав хребет при падении с лошади. Подумайте об этом и послушайте Ойко! Он болен, он может подвергнуться позорной смерти и поэтому выбирает красивый конец. Жизнь сделала его воином, и как воин он вправе выбрать свою смерть. А вы верещите здесь, как бабы! Вы отвергаете его последнюю волю из-за того, что он ваш товарищ? Потому что вам будет его не хватать, вы сбиваете его с толку? Вынуждаете его принять ваши иллюзии? И всё равно издохнуть назавтра, но в позоре?!

После его слов, произнесённых с еле сдерживаемой яростью, воцарилось молчание. Волнение постепенно спадало. Амбакты выслушали тираду растерянно, переминаясь с ноги на ногу, словно дети, не ведавшие, как теперь поступить.

– Я принимаю твоё предложение, Ойко, сын Карердо, – подытожил одноглазый. – И к девяти коровам я добавляю десятую – за твой последний шрам.

Больной кивнул.

– Я рад, – произнёс он глухо. – Пусть я не вернусь с этой войны, но всё же получу добычу.

– С завтрашнего дня, благодаря тебе, нам больше незачем гнаться. В знак уважения мы будем сопровождать тебя в земли Аржантаты. Тебе останется самому пройти только последний отрезок пути.

– Последний отрезок пути всегда нужно проходить самому, не так ли?

– Я горжусь тем, что ты служил в моём отряде. Когда я вернусь в Аварский брод, я не только вооружу твоих сыновей, я закреплю их лично за собой. Если они похожи на тебя, мне не придётся сожалеть о своём решении.

На следующий день мы вступили на оспариваемые земли: в край, населённый воронами и разбойничьими шайками на лоне потревоженной природы. Что есть война? Ваши рапсоды и наши барды совершают одинаковую ошибку: они воспевают лишь оружие, могучее тело, перемешавшуюся гущу, слёзы да похоронные костры. Они кроят из этого лишь красивую историю. Однако пойти на войну – это как очутиться по другую сторону жизни. Это как попасть в соседний мир, привычный, но всё же иной. Это бурлящий котёл шума, суеты и ошибок. Это зарождение лжебратств и беспричинной ненависти. Это сражение с неведомыми и ускользающими от взора духами. Заброшенные амбары, заросшие сорняками поля, страх, скрывающийся за каждым поворотом дороги, порой – смерть от копья друга, порой – сочувствие во взгляде врага. Война – это водоворот. Это движение.

И оттого-то мы, кельты, так пристрастились к войне. Победить, пасть – какая разница? Главное – очутиться в нужном месте и в нужный час там, где царит сумятица. И в этот хаос войны входил Ойко, плетущийся в каком-то отупении со взглядом, уже обращённым в иной мир. В течение почти всего дня мы подстраивались под него, чтобы он не чувствовал себя в одиночестве. Сумариос и Комаргос считали долгом чести подменять друг друга возле него. Они ехали шагом, говорили с ним мало, чтобы не утомлять его слух, ибо было заметно, что шёл он из последних сил, с трудом переставляя ноги. Никто не осмеливался предложить понести за него копьё и щит, опасаясь обидеть его. Но как только лихорадка принималась сушить его горло, ему всегда с готовностью протягивали пять-шесть фляжек с водой. Некоторые приговаривали при этом с утешением:

– Держись, Ойко, уже недалеко.

– Крепись, мы почти дошли!

Арверны, на свой лад, тоже уважали выбор больного. Они шли впереди, невзирая ни на что, дабы не оставалось никаких сомнений в том, кто пришёл последним. Между тем Троксо приказал своим амбактам двигаться неспешным шагом и, когда самые шустрые начинали разгоняться, окрикивал их, чтобы они уняли прыть.

Большую часть дня мы спускались по крутым склонам долины. Мы следовали течению небольшой речки, то резвой, как горный поток, а то сонной, словно лужа. В окутанных дрёмой рукавах водная гладь была устлана красовлаской, словно пухом. Вода манила свежестью и забвением. Троксо, знавший местность, говорил, что река называется Дюрна[62], однако битуриги предпочитали именовать её Дубисом, что на нашем языке означает «чёрный», ибо это мягкое ложе будто само зазывало в иной мир. Чуть ниже по течению, уже не так далеко, по словам арвернского богатыря, речка впадала в Дорнонию. В месте их слияния должен был открыться вид на Аржантату.