Читаем Неумерший полностью

– Суобнос ещё не скоро переступит порог этого дома, – сухо произнесла она.

– Это по его вине вы оба заболели, – добавила Банна. – В ту ночь он ушёл, не закрыв за собой дверь. А ведь уже тогда хворь одолевала вас, миленькие мои. Вы сильно застудились от этого сквозняка.

– Но мы же были в лесу…

– Это был навеянный недугом сон, – сказала мать. – Вы прикованы к постели с того самого времени, как старый негодяй побывал у нас.

Свернувшись в уютной нише алькова, я спал, как убитый. А когда проснулся, почувствовал сильный голод. Благодаря всеобщей заботе обо мне, в течение последующих дней я окреп буквально на глазах. Когда Рускос и Даго приходили, чтобы принести воды или дров, они ненадолго задерживались у моей постели и радовались здоровому румянцу на моём лице. Увы, радость от моего выздоровления быстро омрачилась беспокойством, ибо мой брат так и не шёл на поправку. В первый день мать и её прислужницы были спокойны: они убедили себя в том, что Сегиллос, спустя некоторое время, последует моему примеру и выздоровеет. Одна за другой проходили ночи, я уже начал вставать с постели на ослабленных ногах, а брата продолжало лихорадить.

Когда утренние лучи, пронизывая множество спутанных, искристых снежинок, проникали сквозь дымницу, жар чуть отступал, и Сегиллос понемногу приходил в себя. Он в бреду произносил более-менее понятные слова, много пил, но почти ничего не ел. Но как только вечер сковывал Аттегию ледяными тисками, жар снова пожирал чахнувшее тело младшего брата, и он метался в бреду, пытаясь избежать этой пытки. Он невнятно бормотал что-то бессвязное, обращаясь к каким-то призракам. Его бред пугал Банну, ведь он всё ещё думал, что был в лесу, и порой звал Энату. Когда он начинал биться в судорогах, Тауа выбегала во двор, наполняла горшок снегом и растирала им больного мальчишку. Он начинал лязгать зубами, его колотила дрожь, и лихорадка ненадолго отступала.

Надежда домочадцев угасала, моё выздоровление омрачилось страхом за стремительно слабевшего брата. Мать бросала в очаг ячмень и даже пригоршни драгоценнейшей соли, заклиная Гранноса даровать свою милость и моему брату. Но бог был глух к её мольбам. Когда я уже мог свободно передвигаться на ногах, то постоянно подходил к постели Сегиллоса, пытаясь своим присутствием придать ему сил. Но я с трудом узнавал его осунувшееся лицо со впалыми щеками и кожей воскового цвета. Если он и звал меня порой, то сам меня совсем не слышал. Я был не в силах сделать что-либо, чтобы он узнал меня, отчего мое сердце разрывалось на куски. Под тяжёлыми веками глаза его вращались от ужаса, наблюдая за призрачными духами, и я догадывался, что под этой завесой страданий он всё ещё пытался вырваться из бескрайнего леса. Он боролся уже слишком долго, и недуг поглощал его с каждым днём всё сильнее. Никто не осмеливался произнести это вслух, но все мы чувствовали, что смерть витает вокруг нашего дома.

Банна настаивала на том, чтобы отправить своего мужа и Рускоса на поиски друида из Иваонона, и мать почти поддалась на эти уговоры. Но Тауа предостерегла их, призывая мыслить здраво. Она напомнила, что даже в хорошую погоду до святилища был целый день ходьбы, а выпавший снег усложнял задачу, да и Даго был уже совсем не молод – мы могли лишиться верных помощников. К великому сожалению, мать согласилась. Я заметил, что Суобнос мог бы дойти до места и в зимнюю стужу, но мать и слышать не хотела об этом скитальце. Кроме того, мы не знали, где его искать. Я всё ещё был слаб и не нашёл в себе силы оспорить её решение.

Однажды посреди ночи вдруг одна за другой залаяли собаки. На улице трещал лютый мороз: он забирался внутрь через дымницу, проскальзывал под дверью, расползался морозным змием по стенам. Сегиллос начал ворочаться в приступе сильного жара, изнемогая от лихорадки, нас всех охватила тревога. Мы умоляли богов пощадить моего брата, и по ужасной иронии судьбы, именно в этот момент собаки протяжно завыли. Они выли на смерть.

Отчаяние овладело мною. Снаружи я услышал шум, еле различимый из-за собачьего воя. Банна тоже насторожилась.

– Кто-то идёт, – сказала она.

На дороге от Нериомагоса послышался приглушённый снегом стук копыт лошади. Странник неспешно миновал ворота и остановился лишь посреди двора. Когда он спрыгнул на землю, снег мягко захрустел у него под ногами.

– Кто это сюда пожаловал? – заволновалась Банна.

– Может быть, Сумариос, – ответила мать, не скрывая надежды.

В дверь дважды постучали.

– Откройте, – сказал неизвестный голос. – Я совсем замёрз. Пустите меня погреться.

Это был мужской голос, и женщины ненадолго заколебались. Собаки заскулили ещё громче.

– Кто ты такой? – спросила мать повелительным тоном.

Ответ последовал не сразу, как будто неизвестный посетитель плохо расслышал вопрос.

– Меня зовут Ойко, сын Карердо, – пробормотали наконец за дверью. – Я проделал долгий путь в эту морозную стужу. Прошу вас, пустите меня погреться у огня.