Читаем Неумерший полностью

Пылающий огонь подогревал бронзовое днище, вызывая закипание воды, которое обжигающими волнами обдавало моё тело. Барахтаясь в клокочущем котле, я чувствовал, как варилась плоть. Я тщетно пытался кричать: огненная жидкость обжигала горло и пожирала правый бок. После лютого мороза в лесу эта адская печь была невыносимой мукой. Моя душа, не в силах укрыться от этой лихорадки, металась в полыхающем теле, словно овца в трясучке, и стремилась вырваться наружу.

Порой под воздействием бурлящего потока я ненадолго выныривал на жирную поверхность, наслаждаясь сладким ароматом свежего воздуха. Неясные тени склонялись надо мною. Иногда это был едва заметный в полутьме силуэт матери, и я пытался вымолить прощение за проказу, которую не мог вспомнить. Иной раз я сжимал в объятиях пьяную братию воинов, которые орали и смеялись; тогда я опирался локтями на край раскалённого котла, как на край кадки, в которой принимал приятную ванну. Варево, в котором я тушился, было густым, как кровь; а меж коленями отрезанная голова кобылы дико вращала глазами. Лишь однажды я разглядел Сегиллоса и Сумариоса, обеспокоенно склонившихся надо мной. Брат выглядел высоким и сильным; на его лице красовалась татуировка, которую я раньше не видел.

– Прости, Бэлл, – сказал он. – Мне надо уходить, это приказ Комаргоса и Амбимагетоса. Теперь, когда война окончена, они хотят, чтобы я предстал перед нашим дядей.

– С Сеговезом всё будет хорошо, – добавил Сумариос. – Я заставил Суагра и Матуноса поклясться, что они будут присматривать за ним в Аварском броде. Я же остаюсь с тобой, Белловез. Буду ждать, пока ты восстановишь силы.

Я не понимал смысла этих слов. Я не нуждался в исцелении, нужно было просто вытащить меня из этого котла. Увы, круговерть снова поглощала меня, прежде чем я находил достаточно сил, чтобы позвать на помощь. И тогда я вновь погружался с головой во всепожирающую пучину.

Пришло время, когда обед был готов. Владыка Гариссаля перестал подбрасывать поленья в костёр.

Котёл начал остывать…

Я открыл глаза, вокруг царил приятный успокаивающий полумрак. Мокрый от пота, я лежал, укутанный влажным одеялом. Тусклый свет очага отбрасывал тёплые блики на стену в изголовье моей кровати, откуда на меня смотрели нарисованные Суобносом изображения: шагающие воины, колесницы с огромными колёсами, великаны с оленьими рогами. Они не двигались, и от этого я испытал огромное облегчение. Мое измученное тело было парализовано усталостью и нуждалось в отдыхе.

– Пить, – простонал я слабеньким голоском.

Послышалось шуршание одежды, и надо мной склонилась дружеская тень. Мозолистая рука опустилась на мой лоб.

– Хозяйка! – воскликнула Тауа. – Малютке лучше! Лихорадка спала!

В доме раздались крики радости. Исия и Банна бросились к моей постели, но мать подоспела раньше всех. Она обняла меня, приподняв с постели и придерживая ладонью затылок.

– Ох! Бэлл! Бэлл! Мальчик мой! Бэлл!

Она нежно укачивала меня, с любовью прижав к себе. Я был уже слишком взрослым для подобных ласк, но, пролежав тут так долго совсем один, я обвис, будто тряпица, растворяясь в материнской заботе.

– Ты вернулся, дорогой мой! Ты вернулся! – шептала она мне на ухо. Ох! Ты так долго болел! Я молилась! Я умоляла! Я обещала Нериосу торквес! Росмерте – бычка! Гранносу – вола! Поблагодари добрых богов! Они услышали меня! Ты вернулся, Бэлл!

Но у меня не хватило сил произнести ни одну молитву. Благодарный голос матери, напевавший один из самых красивых гимнов, гулко звучал в моей изнурённой голове. Вокруг неё прислужницы смеялись и плакали. Этого было достаточно, чтобы угодить богам; невозможно было устоять перед столь усердным хором.

– Я хочу пить, – повторил я.

Банна протянула мне миску вербенового чая, подслащённого мёдом. Я выпил его большими глотками, и мне показалось, что никогда в жизни не пробовал ничего подобного. Я снова повалился на кровать, наслаждаясь его вкусом на своих растрескавшихся губах. Веки мои были очень тяжёлыми.

– Вот так, поспи, – сказала мать, поглаживая меня. – Тебе сейчас это необходимо, птенчик мой. Ты должен восстановить силы.

Восстановить силы…

Эти слова перекликались со словами Сумариоса, доносившимися откуда-то сверху над котлом. Я лежал, распластавшись на кровати, было свободно, даже слишком свободно, и, почуяв сердцем неладное, я похлопал по постели рядом с собой – там было пусто. Тревога сразу же развеяла мой сон.

– Сегиллос! – хватился я. – Где Сегиллос?

– Он здесь, не волнуйся, – ответила мать. – Он тоже болен. Во сне вы сильно ворочались, поэтому я уложила его в своей постели. Но не беспокойся о нём. Мы присматриваем за вами обоими, и он такой же сильный, как и ты; ему в скором времени должно стать лучше.

– Кто привёл нас домой? – еле выговорил я.

– Отдыхай, сокровище моё, иначе опять поднимется жар.

– Кто привёл нас домой? – настаивал я.

– Никто, Бэлл. Поблагодари Банну и Тауа, которые выхаживали тебя, не жалея сил, и особенно добрых богов, которые вняли моим мольбам.

– Это Суобнос? Он спас нас?

Даже находясь в состоянии крайнего изнеможения, я заметил, что мать как-то напряглась.