Наконец, воздух сотрясла невидимая ударная волна – последняя атака, выпад или натиск. Пыль улеглась – у ног Сетеная лежал Олтарос.

Ксорве выдохнула. Талассерес Чаросса отстраненно наблюдал за поражением дяди, не выказывая никаких эмоций.

Но Олтарос был еще жив. Он отыскал опору на скользком от крови полу и, пошатываясь, сел. Сетенай наблюдал за ним, с непринужденным видом сложив руки за спиной.

– Это глупо и некрасиво, Олтарос, – сказал он. – Мы оба разумные люди. Не нужно.

Уставившись в пол, Олтарос выругался, собираясь с силами, но затем рухнул как подкошенный. Шея его вытянулась как у черепахи, которую перевернули на спину.

– Умоляю, – крикнул он сдавленным голосом.

– Меня не нужно умолять, – сказал Сетенай с довольным видом. – Я знаю, что такое милосердие.

– Я не тебе, – огрызнулся Олтарос и обратил взгляд к камню. – Пожалуйста, умоляю…

Нет, ответила Сирена.

Они все услышали – скорее даже, почувствовали – ее отказ. Олтарос зарычал, приподнялся и метнул в Сетеная спрятанный в рукаве дротик. Но локоть скользнул по окровавленному полу, и он промахнулся: дротик ударился о землю с металлическим звоном, который отчетливо был слышен в тишине, повисшей в комнате после слов Сирены.

Ксорве посмотрела на Талассереса – тот скривил рот. Отвращение, решила она, или разочарование.

– Какая низость, – заметил Сетенай, подобрав дротик. Он уже начинал ощущать радость победы. В таком настроении он обычно проявлял милосердие, и Ксорве задумалась, пощадит ли он врага. Но Сетенай подошел к Олтаросу и прижал ботинок к его горлу. Олтарос судорожно вздохнул, дернулся и замер.

Так Белтандрос Сетенай вернулся в свой город – и так завершилось обучение Ксорве.

II

Неглубокие могилы

Да будут страдать ваши потомки так, как страдала я.

Да отведают они моего яда. Так род людской был ослаблен: скверна Отступницы течет в их венах, и проклятье это передается из поколения в поколение.

8

Сторожевой колокол

Пять лет спустя

Дарью Малкхая надел зимний плащ и теплые ботинки, пристегнул меч и вышел на край света.

Миновал полдень, и неяркое солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряный цвет. Да и сам этот мир уже давно клонился к закату. Первым забылось имя: его народ вымер и унес с собой язык. Теперь отсюда уходил свет, и мир медленно замерзал.

Чудесно. Официальное название этому миру дали начальники Малкхаи в Имперском исследовательском управлении при Церкви Карсажа – Мир-Предтеч-Альфа-Двадцать-с-чем-то-там. Когда Малкхая впервые очутился здесь, он надеялся, что исследователи придумали для этого места прозвище – Снежок или Восточное Нигде, что-нибудь такое, но от этих фантазий он избавился очень скоро. В лагере жили только двое ученых, и никто из них не отличался легкомыслием.

Канва Шутмили у ворот уже начала осмотр внутреннего охранного периметра. Тот представлял собой ряд флажков и фонарей, подвешенных на частокол, окружавший лагерь. В алых лучах солнца ее белая мантия адепта смотрелась жутковато.

– Тебе не холодно? – спросил Малкхая. На ней было только легкое пальто, и она сняла перчатки.

Малкхая понимал, что Шутмили – прекрасно подготовленный и очень сильный адепт, который просто выглядит как обычная девушка двадцати двух лет, но это не мешало ему беспокоиться, что она одета не по погоде.

– Я привыкла, Страж, – ответила она, проводя голыми руками по веревке, которая очерчивала периметр. Флажки и фонари, по мнению Малкхаи, придавали пейзажу вид унылого праздника, но внутренний периметр был последним оплотом, защищающим их от всех опасностей умирающего мира.

Вообще-то официально последним оплотом считался сам Малкхая, единственный страж, но он надеялся, что периметр даст ему немного форы.

Вслед за Шутмили он обошел границу. Лагерь был построен на развалинах фермерского дома на утесе с видом на замерзшее озеро. Пару лет назад Исследовательское управление построило здесь сторожевую башню и домик, и снаружи они выглядели такими же суровыми и неуютными, как и окружающий пейзаж. Над башней развевалась Девятилепестковая роза Карсажа – вспышка бордового на фоне алого неба. Окна были темными: у Лагри Арицы был пунктик на тему сохранения масла, и он не давал зажигать лампы, пока снаружи не темнело полностью.

– Все в порядке, – сказала Шутмили, когда они снова дошли до ворот. Изо рта у нее поднимался пар.