Читаем На солнечной стороне полностью

— Так у нее же нет выхода! — простодушно сказал Улесов. — Будьте покойны, я сумею ее убедить!

Директор со странным интересом разглядывал Улесова.

— Говорят, товарищ Улесов, что вы передовик производства, отличный физкультурник, на прекрасном счету в комсомольской организации, это все верно?

«Вот оно — начинается!» — отметил про себя Улесов: ему почудилась скрытая угроза в словах директора.

— Давайте завод не трогать, — произнес он холодно, — завод тут ни при чем. — Улесов решил идти в открытую. — И вообще, к чему весь этот разговор? Мне и самому неприятно, что так вышло, но никакой вины я за собой не чувствую. Анна Сергеевна не девочка, она старше меня и сама отвечает за свои поступки.

— Ваша вина в одном, — послышался слабый, ватный голос, — любили вы или не любили, а ваше место было радом с ней…

Мысль ускользнула от Улесова, но зато он понял одно: директор не станет раздувать эту историю и доводить ее до завода.

— Оставим прошлое, — продолжал директор. — Жизнь свела вас с чужой душевной невзгодой, с большой человеческой бедой, а где же ваше сердце, душа? Где ваша ответственность за судьбу человека?

— Ладно, — сказал Улесов и поднялся…

«Чудак!», — с добрым чувством думал Улесов о директоре, быстро шагая к дому учительницы. Теперь, когда он не опасался, что эта неприятная история может ему повредить, ему искренне хотелось помочь Анне Сергеевне. Он от души жалел ее, к тому же его увлекала необычная и благородная роль спасителя. Но было и еще одно, едва ли не главное: ни близость, давшаяся ему так легко, ни кажущаяся безответность Анны Сергеевны не уничтожили странного превосходства учительницы, которое он ощутил еще в первый день. Она никогда не давала ему почувствовать это превосходство, и все равно Улесов его чувствовал. То, на что он больше всего полагался в себе, его жизненная хватка, странно обесценивалось в ее близости. Но сегодня ей придется признать свое поражение…

Улесов легко взбежал по лестнице на пятый этаж. Анна Сергеевна не ждала его, и Улесов впервые довольно долго протомился у входной двери. Эта маленькая заминка как-то странно сбила то победное настроение, с каким он спешил сюда. Знакомо звякнула дверная цепочка.

— Сережа?! — Голос Анны Сергеевны звучал чистой радостью, будто ничего не произошло. На ней был все тот же халатик и серые нарукавники. Видимо, она работала.

Они прошли в комнату, и Улесов увидел, какой работой занималась Анна Сергеевна: она укладывалась.

Книжки в белой обертке были увязаны в аккуратные пачки, на столе стоял раскрытый чемоданчик, на дне его лежала картинка с видом старинного городка, стопки, из которых они пили вино, чашки, из которых они пили чай; рядом с чемоданчиком лежала горка белья. Свежевыглаженное темное платье, в котором Анна Сергеевна ходила в школу, висело на спинке кровати, покрытой серым солдатским одеялом.

Вид этого разора неприятно поразил Улесова. В голову полезли какие-то жалкие, мешающие мысли. Фу, как гадко, как скверно все получилось!..

— Анна Сергеевна, — сказал он глухо. — Вы не должны уезжать. Неправильно это… Беда наша общая, и сладить мы с ней должны вместе.

— Слишком поздно, Сережа… Вместе — надо бы немножко раньше. Тогда все было бы по-другому.

Улесову вспомнились слова директора: «Ваше место было рядом с ней». Лишь сейчас понял Улесов свою вину перед учительницей. Из мальчишеского самолюбия, из боязни огласки и насмешки, из боязни хоть немного осложнить свою жизнь он предал Анну Сергеевну. Никогда бы не случилось того, что сломало ее жизнь, если бы он открыто встал на защиту их дружбы. Люди всегда уважают все настоящее, честное и смелое…

— Ну, не делайте таких глаз, — услышал он голос Анны Сергеевны. — Вы меня совсем не обидели. Я вам так благодарна за наше милое, хорошее… Ну, не надо, дорогой, это же все пройдет, все будет опять хорошо…

Ее маленькие теплые пальцы тихонько коснулись его руки. Она хотела помочь ему справиться с этим, помочь жить дальше, ему, который считал себя сильным, который шел сюда, чтобы спасти ее. Разве нуждается она в помощи? Она споткнулась, правда, но ничего не потеряла в себе, потому что она сильная и чистая. Из ее руки к нему шло нежное, мягкое тепло. Не было ничего в мире надежнее, вернее, прочнее этого тепла.

— Анна Сергеевна, — тихо сказал Улесов. — Анна Сергеевна, вам не надо уезжать, нельзя уезжать… Анна Сергеевна, давайте будем мужем и женой. — Он мучительно покраснел от бедности и неуклюжести этих слов.

— Ну, как же так — без любви? — Она пристально заглянула ему в глаза.

— Вы ж сами сказали, что любите… — пробормотал Улесов.

— Этого мало, Сережа.

Улесов смешался. Сказать, что он тоже любит ее? Так ведь неправда, нешто такая она, любовь?

«Милый, — думала Анна Сергеевна, осторожно гладя плечо Улесова, — ну, узнай, угадай меня, как твое единственное, ведь я нужна тебе, быть может, больше даже, чем ты мне. Ну, загляни в себя поглубже, ты много сегодня понял, сделай еще одно усилие…»

— Разве нам плохо было вместе? — уклончиво проговорил Улесов.

Анна Сергеевна тихо улыбнулась и отошла.