Читаем На солнечной стороне полностью

«Милый, дорогой мой, — думала Анна Сергеевна, — я знаю, что ты меня не любишь, знаю, что этого делать нельзя, не надо делать. Но я не могу больше жить без счастья, даже без такого коротенького счастья. Слишком черны мои ночи, слишком пусто вокруг меня. Только не думай, что ты меня обманываешь, я все понимаю».

Она подошла к нему и, встав на цыпочки, обняла его шею, прижалась к нему неожиданно сильным, крепким телом.

Последней отчетливой мыслью Улесова было озорное: выдержит ли меня эта коечка?..

Улесову совсем не улыбалось, чтобы в школе проведали о его отношениях с Анной Сергеевной. И не потому даже, что по глубоко въевшимся мещерским его представлениям двадцатишестилетняя Анна Сергеевна была чуть ли не старухой. Но уж больно неказисто, неярко и ненарядно она выглядела. Ее домашняя прелесть ведома ему одному, а для других она просто недомерок — не девочка и не женщина. Даже глуповатая Муся Лопатина с ее маленьким лобиком и прической барашком рядом с Анной Сергеевной смотрелась павой. Ради чего ему было подвергаться пересудам и насмешкам острых на язык девчат?

Встретившись с Анной Сергеевной в школе, он сделал такое отчужденное лицо, что сам тут же решил: между ними все кончено. Ничуть не бывало. Когда он выходил из класса, Анна Сергеевна шепнула ему: «Вы придете?» Оглянувшись, не видит ли кто, Улесов коротко кивнул головой. Встречи их продолжались, но в школе Улесов придерживался раз избранного поведения и начал даже слегка ухаживать за Мусей Лопатиной. Он догадывался, что эта его наигранная отчужденность, граничащая с пренебрежением, огорчает Анну Сергеевну. Но она никогда не жаловалась, и Улесов оставался верен себе. Так было проще и спокойнее и для него, и для учительницы, убеждал себя Улесов.

Но однажды, когда он был у нее, Анна Сергеевна спросила:

— Тебе в самом деле нравится Муся?

— Что за чепуха? — недовольно отмахнулся Улесов.

— Но ты так внимателен к ней!

— Для отвода глаз, — усмехнулся Улесов. — Ты наших девчат не знаешь, у них язычок — только держись!

— Странный способ охранять дружбу!

— Кабы у нас дружба была!.. Да и то — народ такой: из мухи слона сделают.

— Я не понимаю твоей боязни. Разве в любви есть что-нибудь унизительное?

— В любви… — повторил Улесов. — А ты разве меня любишь?

— Ну, а как ты думаешь? Могла б я быть с тобой?

«Я-то вот могу!» — подумалось Улесову. Разговор заставил его задуматься. С этим нужно было кончать: зачем морочить ей голову, ведь он же не любит ее. Лучше сделать это сейчас, чем дальше тянуть…

Он ушел раньше обычного, в одиннадцатом часу вечера. Густой снег, накануне устлавший город, слегка подтаял, его пятнали дегтярно черные следы прохожих и зубчатые отпечатки автомобильных шин. Мальчишки вели снеговой бой. Один паренек в ушанке с торчащим ухом отстреливался от двух противников. Ему крепко доставалось, но он не падал духом и упрямо шел в атаку. Принимая в лицо снеговые гранаты, он потеснил своих противников в подворотню. В ребячливом порыве Улесов ухватил горсть снега, умял в плотный комок и пустил в мальчишку. Снежок угодил тому в макушку и разлетелся брызгами. Паренек оторопело глянул на Улесова и вдруг разревелся. Ему большее доставалось от товарищей, но ведь это был взрослый дядька, которому он не мог ответить тем же.

— Эх ты! — разочарованно проговорил Улесов и, посмеиваясь, двинулся дальше.

На другой день вечером Улесов отправился в клуб на танцы. Его подруга Лина была там и танцевала с летчиком-лейтенантом в картонно-жестком кителе и ярко начищенных сапогах. Она была очень крупная, под стать Улесову, и кавалер, хоть и танцевал на носках, едва дотягивался ей до подбородка. Завидев Улесова, Лина тут же оставила лейтенанта и подошла к нему.

— Объявился, пропащая душа! — сказала она, кладя ему руку на плечо.

Улесова обрадовала эта непритязательная простота, но, прежде чем начать танец, он померился взглядом с лейтенантом. Пробуравив своими голубыми, обиженными глазами темные, в прищуре, зрачки Улесова, лейтенант смирился и оставил поле боя.

После танцев Улесов пошел провожать Лину домой. У нее была своя комнатка неподалеку от завода. Вопреки обыкновению, Лина не рассказывала последнего кинофильма, а молча висла у него на руке. У небольшого домика, обнесенного заснеженными кустами, они остановились. Улесов высвободил руку.

— Зайдешь, Сережа?

— Поздно, спать хочется, — неожиданно для самого себя ответил Улесов.

— Вон какой нежадный!.. Или правду говорят, что ты с учительницей крутишь?

Улесов не ответил. Слова девушки перенесли его в длинную, узкую комнату, выкроенную из коридора. Он физически ощутил шерстистую жесткость грубого, солдатского одеяла на груди и подбородке, а рядом ночную, живую теплоту Анны Сергеевны. Как сильно захватила его маленькая учительница! Ну и ладно, пусть будет и такое воспоминание, жизнь его идет мимо этой встречи, а на хорошем не следует спотыкаться, как и на дурном.