Читаем На краю полностью

Укладываются рядом с людьми их беды — не оставляют они конопляновцев. Иных всю жизнь не покидают. К другим только-только заявились, не прижились еще, отвлекают хозяев по пустякам, беспокоят — не устроились покуда. Ворочается в перине бабка Кочегурка — куда ей спать спокойно, если на этих самых днях — спасибо Матвею Захаровичу, подсобил — решается в районе ее вопрос — быть-не быть прибавке к пенсии. Это что ж получается — она всю свою жисточку гнула спину. Еще с того самого лихого времени, когда беляки по Конопляновке шастали, кулачье ухало обрезами по ночам, будто совы, войну треклятую перемучилась… да что говорить. Все пришлось перепробовать, поносить на горбу нелегкое времечко, иссушить ладони на разных работах. И вот на тебе: перешли на денежную оплату в совхозе. Пенсию, закон говорит, по последней зарплате назначить. А ежли последняя зарплата была: три мешка картохи да два жита, потому что на трудодни тогда деньги не выдавали. Вот и вышло, что товарки Кочегуркины, что не видали ее лихолетья, с которым давно на «ты» бабка Кочегурка, оказались чуть ли не в десять раз больше одарены государством, чем она. Как же это так вышло? Не сразу пошла к Пилюгину. Сама думала — так жизнь ее приучила. Поспрашивала умных людей. В городе в базарный день побывала. Все вроде бы вызнала — выходило так, что ее, Кочегуриху, — закон тот обидел. Тогда и заявилась она к Матвею Пилюгину — благо свой он человек, конопляновский. Вместе головы поломали, не получилось у него сразу ответить ей. Тоже мотаться стал — в сельсовет, в район, даже в область писал куда-то к главным начальникам. И вот Матвей сам пришел в хату к Кочегурке, сказал — на этих днях решится ее судьба. Говорил, чтоб не волновалась. Да только это легко сказать — «не волнуйся». А ты бы сам спробовал — не волноваться… Куда ж тут не волноваться, если девки Кочегурихины поразъехались по разным концам света, а жизни у них не получаются путевые. Что у старшей у Надьки судьба нескладеха, что у младшей — ничего не клеится. А матери каково! И с тех крох, какие перепадали, собирала она кой-какие деньжонки — подкопит-подкопит и вышлет одной, другой. Может, и на потеху те десяточки, а только сама Кочегуриха после переводов успокаивалась сердцем на время, пока не нахлынут на ее душу новые сомнения, новые тревоги за своих деточек. А тут еще холода, совсем ни к чему б им сейчас — а то сама бы пошла в город, туда, где решаются ее дела, чем, глядишь, и подсобила, подсказала бы. Э-э-э-эх…

…Не спится и печнику Ивану Мячеву. Вот вошла мысль в голову еще о летошнем непутевом домере и все. Хоть колом ты ее из башки. Ну прилипла, чертяка, ну вошла в душу. Уж он и так повернется на печи, и так. Покряхтит, одеялом с головой накроется — оно только душно: «Еще задохнешься ночью — забудешь дышать-то, и готов…» — думается ему. Подымется Мячев, посидит, поправит подушку, глянет с печи в окошко — а там мороз, а там снег синий-синий лежит — почти вровень с подоконником. И опять ложится, глаза силком зажмурит — сна дожидается. А оно, чтоб его, опять в голову про летошный нескладный домер. Это надо — все молочко в срок сдал, литр в литр. Можно сказать, одним из первых, да чего там один, да самый первый и сдал. И на тебе, на первой же жеребьевке по домерам — пожалуйста вам, Иван Иванович Мячев — Пинькино провалье. Тьфу ты… Это самое что ни на есть худое место на всю округу. Мужики покатились со смеху. А Мячеву не до смеха было — корову чем кормить? А? Вот то-то и оно. Он просил, стращал, бегал по начальству — а чего бегать, когда поделили все честь по чести. Могла и другому кому та земля достаться. Так же бы мотался — хлопотал человек. Обидно только, что за сдачей молока следил Мячев, уж как следил — не раз и не два жене своей Василисе кулак к самому носу подносил да тряс губами, бледнел весь — до того волновался за это дело. Все хотелось ему получше сенца взять. Думалось, раз первым сдаст — первым и получит что получше. Ан, вишь, как дело обернулось. Счас бы к свояку в Капустичи да взять бы сенца в должок, дак на тебе холода эти. И откуда их только на наши головы накатило… Э-э-э-эх…

Дело к ночи, а не погас свет у Федора Селезнева, горит и у Якименко, мается, видать, не спит и Маруська-кладовщица…

И Матвей Пилюгин не гасит свет — ну, к тому уж привыкли.

…Ходит по избе Павел Иванович Сомов. Насиделся за день за столом, намял руки в кулаках, аж концы пальцев занемели. Не спится бывшему председателю — слышит его чуткое ухо, как постанывает в коровниках скотина — его, Сомова, на помощь зовет. Куда ж тут уснуть председателю: постоит-постоит посеред комнаты, поиграет тяжелыми желваками, передернет широкими плечами, кинет руки за спину — и снова айда из угла в угол. Мечется огромная тень по стенам — мучается вместе с ним…