— Говорит, пущай твой Колька приходит, — осторожней повела Агрепина, — да попросит как следует…

Гарбузов вскинул голову, уставился на нее:

— Как же мне быть? Я ведь, знаешь, сюда от вашего дома пришагал. Стоял под окнами — мучился: зайти — не зайти. Перебирал в памяти все наши с ним дела — нет, нельзя мне к нему на поклон. Не простил он мне — хотя ты-то знаешь, не виноват я ни в чем, и совесть моя перед ним чиста. А за крутые решения в Колошках не я один в ответе…

— Коленька, да разве ж об этом сейчас думать надо, тебе ли это говорить, дорогой ты наш хозяюшка. Не об этом печься пристало. Ты слышишь, чего скотина вытворяет. Тут скоро такое поднимется — убежишь, чтобы не видать их глаз. Скотина, она все понимает. Мы уж им рассказываем, дескать, подождать надо маленько, вот-вот все решится, что корма в Конопляновке есть, есть же корма, Коля? Ну что это за беда такая смешная — все вроде имеем, заготовили впрок бог знает сколько, а дать не можем.

— Так, говоришь, просит, чтобы я пришел, — Гарбузов встал, заходил по тесной комнатке, заложив руки за спину. — Надо идти, конечно. Но только, знаешь, я все-таки подумаю до вечера — время еще есть.

Агрепина не ответила.

— Ты чего молчишь?

— А то молчу, что раз решил идти — иди сразу. Сколько мы с тобой от людей прятаться будем? Тебе все равно к нему идти, не по тому, так по другому поводу. Так что протаптывай дорожку — не ломать же жизнь из-за гордости…

— Да как тебе сказать, милая моя Агрепина: я б на его месте тоже обиделся бы, да, может, еще и не так…

— Ну вот, попала я между вами, как меж жерновами…

— Не попала, Агрепинушка, — Гарбузов подошел к ней, провел пальцами по щеке, — не попала ты…

10

Чуть солнце зашло, как Конопляновка погрузилась в непроглядную темноту, густую, непролазную, и стали проклевываться огоньки в хатах: вон зажгли лампу у Вадюшиных, упало желтое световое пятно в палисад деда Жигулы, еле светится крохотное окошко в маленьком дому Лизы Трохимпалыча.

Гудят на морозе заиндевелые струны электрических проводов. А там, где сходятся два конца деревни — Соловьевщина и Однодворцы, там, в пересечении двух деревенских пустынных улиц, высвечивает ровненький искрящийся круг, яркая электрическая лампа, насаженная на самую верхотуру покосившегося столба. Лежит этот круг, как пятак позабытый, зажатый со всех сторон сажевой чернотой, подкравшейся к деревне. Редкие снежинки-светляки пролетят по свету да плавно опустятся наземь. И все. Тихо. Даже собак не слыхать — позабирались под сараи в сено, или в стойла, под бочок к теплым коровам, горячим овцам.

Тишина. Подкрадываются к обитателям Конопляновки по тем кромешным потемкам первые сны. Собираются на покой после еще одного прожитого в тревогах дня жители окоченевшей деревни.