«Не надо было тогда так круто. Лихо получилось — с места в карьер, с корабля на бал», — думал Гарбузов. Приворожившая с первого раза решительность районного начальства не раз уже испытана и на себе. Годы прошли с того дня, пуд не пуд, а сольцы оба пожевали. Почувствовал на своей шкуре, что за этой решительностью стоит. Говорят, «хорошее начало — полдела», но ведь это только половина, а может, и того меньше. А после собрания в Колошках — зачем так было круто с Сомовым? Давай, говорит, на следующий день садись в сомовскую пролетку и айда по деревне. Покажись — вот, дескать, как дело обернулось. Тебя уважать станут, а не сможешь — грош тебе цена. Сказать просто. Он сказал да уехал. А народ по-своему расценил — ага, говорят, обманул, обещал, что поучится у Павла Ивановича, а он, гляди, за одну ночь образоваться успел, Павла и не видать стало — вот так ученичок. Вот тебе и проголосовали за преемственность поколений. Вот оно какое прыткое, это поколение. Вот ведь как народ понял эту затею. Многое забылось, но то, что Гарбузов на Павловой пролетке по деревне раскатывал на следующий день, что Павла Ивановича никто рядом с ним не увидел — то хорошенько запомнили. Это Гарбузов чувствовал и не раз клял себя за ту пролетку, за решительность начальства. Тяжко пришлось потом возвращать доверие. По крупиночкам собирал, на карачках ползал. Вот какое дело…

Воспоминание того знойного августовского дня в Колошках не согрело Гарбузова.

Он подошел к дому Сомова: «Павел Иванович может помочь. Посоветует что-нибудь». Да только опять вспомнил тот августовский день… Постоял-постоял Гарбузов, да и снял руку с мерзло-липкой по морозу ручки ворот, повернул круто, передернул острыми плечами, втянул голову в поднятый воротник и подался от сомовского дома, выдыхая клубы белого морозного пара, похрустывая иссохшим на морозе снегом, оставляя заметные следы в нетронутом насте.

9

Почти следом шли они друг за другом. Шли торопко — холодно. Гарбузов перед дверьми коровника остановился — запыхался, бежал от самого края деревни: когда шел по деревне, между домов — куда ни шло, а как вышагал на пустое место — пронял холод в который уже раз, — вот и побежал на манящие, спасительные огоньки коровника.

Не знал, что следом за ним едва поспевает сомовская дочка Агрепина. После разговора с отцом выпорхнула она из дома, без толку вести с ним беседы, уперся — не отступится…

— Коля, Николай, — расслышал Гарбузов, обернулся на голос. Проваливаясь в глубокий снег, к коровнику бежала Агрепина, махала ему руками.

— Агрепинушка, — Гарбузов бросился ей навстречу, стал помогать выбираться из сыпучего снега.

— Ты что, люди увидят, — отталкивала она его.

— Будет тебе — кто сейчас увидит, никого на улице…

— Кому надо, тот увидит… Э, да ты на себя погляди… А ну-ка три поскорее нос да щеки.

Она набрала полную пригоршню сухого, как крупа, снега, поднесла к лицу Гарбузова:

— Давай, Коля, давай — а то пропадешь, три скорее и пошли к нам в дежурку — отогреешься…

У самых дверей коровника слышалось, как волновалась скотина.

А когда открылась дверь, и того пуще — животные учувствовали появление человека и как будто жаловались ему на свое житье-бытье, просили о помощи.

Телятницы, встретившие Гарбузова с Агрепиной, с надеждой глядели на бригадира и на директора — ждали от них помощи.

Как только переступили порог маленькой комнаты Агрепины, она бросилась тереть щеки Гарбузова:

— Ведь отморозил же, гляди, совсем белые стали! А обмороженный ты мне не нужен, — засмеялась она.

Даже в теплой бригадирской долго не мог отогреться Гарбузов, все колотил его забравшийся в самую середку холод. Нет-нет да и затрясет нутряным крупным ознобом.

— Вот это холодище…

— Да, Коленька, не повезло тебе, дорогой ты наш директор, не повезло. Ну что ты надумал делать, а?

— Да вот пришел к вам советоваться, чую, что рядом с вами решение прячется, тут оно где-то. Тут. Потому и пришел… Поискать.

— Только потому? — лукаво переспросила его Агрепина.

— Ладно тебе. Не место, не время, — отмахнулся Гарбузов.

— Ну, ну. О деле так о деле. Я сейчас из дому ушла, можно сказать, — да, да, не гляди на меня так. Ушла, и все. Потому что просила, умоляла который день — помоги, отец. Ведь вижу по глазам — удумал что-то, знает, как подсобить. Уперся — сел в большой комнате к столу и сидит сиднем целыми днями. Веришь-нет? Даже есть не идет. Подпер голову кулачищами своими и глядит в одну точку. И аж слышно, как мозги скрипят — думает. Я знаю его — он так же вот сидел, когда дело какое серьезное случалось, ну и потом после ваших Колошек — до сих пор простить не может… Я и так, и этак. Нет.

— Удумал все-таки, — задумчиво произнес Гарбузов, — а я вот не удумал, Агрепина. Обидно. Значит, и впрямь поторопились мы тогда в Колошках — голова-то у твоего батьки лучше работает.

— Да он все понимает, а только порода наша сомовская такая — если в обиду спрячется, попробуй оттуда вытяни, проще самосвал из-подо льда достать.

— Удумал-таки Павел Иванович… Молодец… — не успокаивался Гарбузов.