Читаем Мы, народ... полностью

Самое трудное для будущего историка или романиста — это, конечно, реконструкция жизни в освобожденных районах. Если о характере так называемых «военных действий», о непоследовательном, явно рассогласованном, но все же упорном и неумолимом продвижении «народных армий» к Москве мы, в общем, имеем достаточное количество информации — она, естественно, сильно идеологизирована, противоречива, но это уже другой вопрос, — то сведений о становлении новой, принципиально иной социальности «на независимых территориях» у нас практически нет.

Правда, стоит заметить, что слухи о кошмарной жестокости деятелей первых «коммун», слухи о воцарившихся там ужасном насилии и произволе, слухи о грабежах и разбоях, которые распространяла в своих релизах официальная российская власть, судя по всему, совершенно не соответствовали действительности. Это не был «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», направленный только на разрушение и не имеющий никаких перспектив. Не будем отрицать: отдельные эксцессы, конечно, происходили. Волна народного гнева, поднявшаяся в разных концах страны, разумеется, образовывала время от времени опасные водовороты. Так, например, известна трагическая история «Новоградской республики», где некто С. Мерник (по некоторым косвенным данным, не подлинная фамилия, а псевдоним), попытался организовать нечто вроде «военного коммунизма» — со всеми патологическими особенностями, которые влечет этот строй: с казарменной дисциплиной, с принудительным равенством, с тотальной регламентацией жизни, с показательными казнями несогласных. Однако просуществовала эта «республика» лишь около трех недель: морок распался, Новоградский революционный совет был свергнут в результате стихийного городского восстания, сам Мерник, уже находясь в заключении, покончил с собой.

Кое-где также пытались устраивать публичные покаяния. Давали эфир чиновнику, бывшему мэру, бывшему прокурору города, например, и тот, зеленея от страха, признавался в своих административных грехах: называл суммы украденного, рассказывал о взятках, о людях, от которых он их получал. Впрочем, эти самодеятельные аутодафе быстро сошли на нет. Никого, как выяснилось, не интересовали украденные миллионы. К тому же зрелище, если судить по роликам, выложенным в Интернете, было весьма неприглядное: как будто человек раздевается, публично демонстрируя уродливую наготу. Общую точку зрения тут выразил некий отец Серафим, представитель Уральского Китежа, участвовавший в одной из сетевых конференций:

— Не надо никаких «общественных покаяний». Достаточно, если человек сам осознает свой грех. Пусть кается перед богом…

Прекратились даже конфискации «неправедной собственности», которыми поначалу увлекалась на местах новая власть. Здесь, впрочем, возникли чисто технические проблемы. Действительно, что делать с этими громадными коттеджами и особняками, с этими поместьями, резиденциями, загородными домами, выросшими в глуши, никакого бюджета, районного или городского, не хватит, чтобы их содержать.

Организация новой власти вообще происходила с упоительной простотой. Тот же отец Серафим из знаменитого Уральского Китежа, откуда, видимо, и начался «народный поход», входя со своей «армией» в город, на вопрос: «Как дальше жить?» —яростно отвечал: «А как хотите!.. Почему вы спрашиваете у меня? Это — ваша жизнь, ваш собственный город, ваша земля, и никто не сможет обустроить ее лучше вас!.. Изберите для начала человека, которому доверяете. Пусть он работает, как ему подскажут сердце и ум. А если он по каким-то причинам не справится, если власть, что вполне вероятно, начнет его пожирать — снимите и изберите другого!.. Сколько бандитов у вас в городе, пятьдесят человек? А сколько честных людей, тысяч пятьдесят, шестьдесят? И что, тысяча приличных людей не сумеет одолеть одного подлеца? А если не сумеет, отступится, это уже ваша собственная вина…»

Можно, конечно, считать эти рассуждения наивным идеализмом. Если бы все было так просто, то на земле уже давно воцарился бы рай. Но скептическая усмешка невольно сползает с губ, когда вспоминаешь, что в истории побеждает именно на ивный идеализм. Потом он, разумеется, вытесняется прагматизмом, отходит на задний план, превращается в недосягаемый социальный мираж, но в момент революционной трансформации мира нет силы могущественней него.