Читаем Мы, народ... полностью

И, наконец, ситуацию можно было рассматривать в чисто биологических координатах. Популяция, оказавшаяся в экстремальных условиях (в данном случае — русский народ, поставленный на грань выживания), либо стремительно вымирает, так, что не остается от нее ничего, либо претерпевает мощную трансформацию, преобразование, социогенетический метаморфоз, рождающий в ней новые качества. Возникает общность, резко отличающаяся от предыдущей, новый психологический тип, новый народ, способный жить так, как того требует новая нарождающаяся реальность. С точки зрения эволюции это вполне нормальный и даже закономерный процесс. Правда, здесь хочется сделать одно принципиальное уточнение. Считается, что эволюция человека — это непрерывное накопление неестественного: человек все больше отделяется от природы, все сильнее отгораживается от нее мощной техногенной стеной, все искусственнее становится среда его обитания и — все вычурней цели, которых он стремится достичь. Может быть, здесь наметился некий предел? Может быть, мы подошли к черте, за которой распахивается иной экзистенциальный ландшафт? Вектор, достигнув максимума, преобразуется в собственную противоположность, мир снова обретает естественность, возвращаясь к основам вселенского бытия. Ибо что может быть естественней чуда?

В общем, каждый мог выбрать то, что ему больше нравилось. Сама множественность интерпретаций свидетельствовала о смысловой неоднозначности ситуации. Происходило то, что уже не раз происходило в истории: нарождалось странное «нечто», и для него, для этого «нечто», в человеческом языке еще не было слов.

Их еще требовалось сочинить.

Требовалось создать соответствующие лингвистические адекваты.

И тем не менее суть совершающегося была абсолютно ясна.

Новая нация пришла в новый мир.

На циферблате вселенских часов отсчитывается теперь новое время.

Другая глава романа — это собственно «народный поход». И она, как нам кажется, намного серьезней самых изощренных смысловых построений. Если представить себе в настоящий момент Россию в виде оперативной карты, если нарисовать на ней, как положено, стрелки главных ударов и расположение «войск», то окажется, что вся она испещрена энергичными росчерками — они покрывают ее от Европы до самых крайних восточных границ.

Продвижение «народных фронтов» напоминало «триумфальное шествие советской власти». Была, если кто помнит, такая идеологема в учебниках советской истории. Она описывала период, когда после свержения большевиками Временного правительства, власть Советов вдруг во мгновение ока утвердилась буквально по всей стране. Причем это вовсе не означало, что местные советы искренне сочувствовали большевикам. Зачастую в глубинке, в сонно — неторопливой провинции, о большевиках никто даже не слышал. Просто менялся ментальный воздух России: всем становилось ясно, что дальше так жить нельзя.

Нечто подобное, видимо, происходило ныне. Легкость, с которой народные армии захватывали города, потрясала воображение. Казалось, всю Россию охватил гигантский огненный смерч и, сметая разрозненные попытки сопротивления, неумолимо накатывается на столицу. Провинциальные власти демонстрировали бессилие. Конечно, следуя негласным рекомендациям из Москвы (которые, впрочем, довольно быстро были выложены на всеобщее обозрение в Интернете), они пытались предпринимать какие-то меры: объявляли на своей территории чрезвычайное положение, закрывали церкви, как позже в правительственной Барвихе, снимали с них, прятали и опечатывали колокола. Однако все это представлялось мышиной возней. Достаточно было просочиться в город лишь одному «праведнику», достаточно было ударить в колокол, тайно привезенный с собой, как морок властной вертикали разваливался — сам воздух опять-таки начинал искриться светом нового дня. Так произошло, например, в Саратове, где утром восемнадцатого октября колокола, по-видимому, доставленные заранее, ударили во всю мощь сразу в трех разных районах. Местная администрация была вынуждена бежать, маленькие приволжские города, до того пребывавшие как бы в оцепенении, немедленно перешли на сторону гражданских властей. Военные в эту ситуацию предпочитали не вмешиваться. Особенно после того, как Тверскую дивизию, поспешно сформированную из спецчастей МВД, оснащенную техникой и выдвинутую к западу от Москвы, почти поголовно скосила таинственная болезнь — с высокой температурой, с приступами лихорадки, переходящими в бред, а высший ее командный состав начал обрастать черной шерстью, превращаясь в некое подобие гоблинов. Местные милицейские подразделения тоже предпочитали сохранять осторожный нейтралитет, ссылаясь на то, что их функция — обеспечивать социальный порядок. Что это означало на практике, решалось в зависимости от обстановки. Во всяком случае рядовой милицейский состав вовсе не жаждал ввязываться ни в какое силовое противостояние.