Читаем Мы, народ... полностью

Сама же Русская православная церковь, насколько можно было судить, пребывала в состоянии полного паралича. Кроме довольно невнятного обращения патриарха, где тот призвал «всех верующих, всех россиян уповать на божественную благодать, молиться, как подсказывает душа, и отвергать всякий грех», никакой другой реакции с ее стороны не последовало. Русская церковь как будто отстранилась от жизни, ушла из мира, замкнулась в пустынном гносеологическом одиночестве. И такое состояние РПЦ вполне объяснимо. Православная церковь не могла преодолеть двойственность ситуации, в которой неожиданно оказалась. С одной стороны, бог (что бы под этим определением ни подразумевать) вдруг начал проявлять себя в мире с необыкновенной, убедительной силой. Со времени Иисуса Христа, с эпохи апостолов, пророчествовавших в разных концах земли, не происходило еще такого количества публичных чудес. Причем «сверхъестественная природа» многих из них действительно была столь очевидна, столь далеко простиралась за границы традиционных наук, что отрицать ее полностью было нельзя. Даже группа молодых астрофизиков из Ливерморского центра, прославившихся лет за пять до того оригинальной концепцией происхождения вакуума (вакуум есть «вечное нечто», обращающееся во «временное ничто»), заявила о несомненных проявлениях разума, заметно превосходящего человеческий, и об острой необходимости создать современную, опирающуюся на факты «теорию трансцендентных онтологем». Речь здесь шла о математической концепции бога, способной объединить физические и метафизические миры. И потому, вероятно, не так уж отклонялась от истины желтая пресса, которая с первых же дней поразительного российского «инобытия» истолковывала «русский трансцензус» именно как «второе пришествие», как мистический сиквел того, что произошло две тысячи лет назад. Невочеловеченный бог все равно остается богом, и в его, божьей, воле — каким образом себя проявлять.

С другой стороны — в чем не было никаких сомнений, — «божественный дух» (будем пока использовать этот чисто теософский вокабулярий) категорически отвергал структуру и конкретные персоналии РПЦ. Точных данных у нас, разумеется, нет, но, согласно материалам сразу нескольких аналитиков, обобщивших в своих работах интернет-сообщения, приходящие с мест, около девяноста процентов православных священнослужителей, от низового клира до занимающих самый высокий ранг, оказались не в состоянии исполнять свой пастырский долг. Цифра, надо сказать, потрясающая. Получалось, что Русская православная церковь все предшествующие десятилетия (а может быть, и века) занималась чем-то не тем. Не представительством Царства божьего на земле, не спасением душ человеческих, поврежденных первородным грехом, не приближением к богу, в чем состояло ее земное предназначение, а какими-то мирскими делами, не имеющими, по-видимому, даже привкуса трансцендентности. Заметим, однако, что десять процентов праведников — тоже немало. В библейском Содоме, как свидетельствует Ветхий Завет, не удалось найти и десяти человек. Так что, возможно, еще не все потеряно. Возможно, есть еще внутри РПЦ ангелический, скрытый, пока не востребованный ресурс, на основе которого могло бы начаться церковное возрождение.

Тем не менее растерянность была колоссальная. Каждому непредубежденному наблюдателю становилось понятно, что Русская православная церковь попросту не соответствует христианству. Она давно уже превратилась в громоздкую бюрократическую машину, в корпоративный многоступенчатый механизм, озабоченный главным образом поддержанием собственного благополучия.

Нельзя сказать, что эта проблема не осознавалась. Тот же архиепископ Антоний в той же статье, вызвавшей, кстати, большой общественный резонанс, писал, что «следует безотлагательно пересмотреть сами основы нашего церковного существования, в первую очередь, вероятно, отказаться от слияния Церкви и государства. Та „симфония“ веры и власти, которую мы унаследовали от Византии, то теократическое единство, которым мы гордились в течение многих веков, на самом деле является мифом. Вера, опирающаяся на силу, перестает быть верой и становится тотальной идеологической тиранией. Принуждение к любви превращает ее в бесплотный фантом. Надо, пока не поздно, исправить историческую ошибку: Церковь должна защищать не государство, не власть, а отдельного человека. Ибо человек есть творение Божье, в коем запечатлен нетленный образ Его, а государство, какие бы высокие принципы оно ни провозглашало, назвать таковым нельзя. Вера укрепляется только верой. Православная церковь должна из хтонического реликта стать живым Царством любви. Это и есть способ ее бытования на земле, подлинная синергия — совместная деятельность человека и Бога…»