Несомненно, Рэйко выдумала эту фантазию во время своего одинокого путешествия. Но даже если предположить, что за ее желанием развлечься за мой счет, предлагая мне такую ложь, не скрывался откровенно злой умысел, это презрение к фригидности и импотенции, их беспричинно карикатурное изображение были нездоровыми и отдавали весьма дурным вкусом. Рэйко считала других людей своими игрушками. Предположим, что эта неправдоподобная история произошла на самом деле, – тогда настойчивые допросы, при помощи которых она, прикрываясь собственной фригидностью, стремилась раскрыть импотенцию молодого человека, были чудовищно бесцеремонны. Куда же делась наша святая?

Крупицей правды в рассказе Рэйко можно считать момент, когда она, спускаясь от бассейна по крутой тропинке, увидела на вершине скалы силуэт, напоминающий баклана. Возможно, сначала ей почудилось, что она видит свой собственный призрак в трауре. Но затем благодаря прекрасной, куда более развитой, чем у большинства людей, интуиции разглядела в этой черной тени импотента.

В остальном ее история выглядела довольно глупой и заурядной, а в пьяном признании молодого человека было что-то неправдоподобное. В такой ситуации чем больше юноша пьет, тем сильнее путаются его мысли, и он бесконечно далеко уходит от правды.

Но поскольку интуиция была единственным качеством Рэйко, которому я доверял, у меня возникло предположение, что одна настоящая сцена в ее длинном письме – это их встреча. Не случайная, а неизбежная встреча. Морской бриз, смех счастливых людей вдалеке, зеленый отблеск набегающих волн и посреди всего этого – истина: одно горе разглядело другое, недостаток учуял недостаток. В конце концов, люди всегда встречаются именно так.

<p><strong>23</strong></p>

Я с большой настороженностью относился к фантазиям Рэйко, поэтому не ответил на ее письмо, хотя это было моим долгом как ее лечащего врача. Кроме того, я отчасти опасался из-за нее вновь утратить душевное равновесие.

От Эгами Рюити тоже не было никаких вестей, а погожие весенние дни – самое время, чтобы прогнать из головы мысли о Рэйко. Я даже подумывал отправиться с Акэми на горячие источники, чтобы отдохнуть телом и душой.

И тут на мой стол легло загадочное анонимное письмо.

Акэми, прочитав письмо, испугалась, решила, что это угрозы ультраправых, и хотела немедленно позвонить в полицию, но я ее остановил:

– Успокойся. Ты же видишь, в письме нет никаких конкретных угроз. А для шизофреника написано слишком связно и лаконично. Возможно, это прислал коллега, завидующий моему успеху. Если ты придешь с этой анонимкой в полицию и заявишь об угрозах, над тобой просто посмеются – такой вывод напрашивается сам собой.

Похоже, этот случай заставил Акэми понять, что я уверенный в себе, надежный человек, – обычно она о таком не думала; я же в глубине души был не прочь, чтобы письмо действительно оказалось угрозой от ультраправого экстремиста. Во-первых, это приятно щекотало мое тщеславие, поскольку означало бы, что мою работу впервые критикуют во имя политической идеологии; во-вторых, такой интересный материал позволял предвидеть рост в Японии фашизма американского типа.

Социолог Лёвенталь[10], который эмигрировал в Америку, спасаясь от преследований нацистов, в своей книге «Лжепророки» упоминает о нападках на психоанализ со стороны американских правых. Он пишет об этом так: «Целью его (агитатора) атаки становятся все символы либерального просвещения. Вытаскивается на свет, подвергается грубым нападкам психология, особенно психоанализ».

Почему так? Потому что эти науки поколебали уверенность «простого американца». И если я стал в Японии, как в Америке, объектом нападок реакционеров, это означало бы, что важность психоанализа в нашем обществе наконец-то признана.