Читаем Москва майская полностью

Эд явился вместе с тяжелым Серёжкой Бродским, облаченным в черный костюм, белую рубашку и пьер-безуховские очки, и с бородатым студентом вечернего отделения Литинститута Володей Сергиенко. Они пришли раньше всех, только Дубовенко — папа (?) уже явился, посему им пришлось помочь Тане устанавливать в единственной комнате стол и таскать с кухни закуски. Несколько старух, населявших коммунальную квартиру, сочувственно отнеслись к празднованию дня рождения младенца и суетились в кухне, помогая подружке Тани — Верочке — заканчивать производство винегрета. Старухи, однако же, были напуганы слишком большим количеством заготовленных бутылок. (Два таза винегрета их не испугали.) За отсутствием места в комнате бутылки помещались пока на всех горизонтальных поверхностях коммунальной кухни. Количество их грозно увеличивалось, ибо всякий приходящий сдавал хозяйке бутылку еще в дверях. Дубовенко подарил ребенку чешский загончик, и по просьбе непрерывно умножающихся гостей загончик был собран из деталей, а виновник торжества был опущен в образовавшийся вольер. Тем самым сократив и без того скудное гостевое пространство Таниной комнаты до убогого минимума.

Крепко пахло темным тминовым хлебом и свеженарезанной колбасой. Эд взялся очищать селедку, но содрав, может быть, пару десятков шкур с жирной сельди, перемазавшись по локти, попросил сменить его. В эмалированной кастрюле покоилось еще столько же тушек. Хозяйка основательно запаслась даром моря.

С большим трудом присутствующие наконец уселись. Доступ к столу посчастливилось иметь только первым рядам. Зрители вторых рядов были напряженно заняты соблюдением шаткого равновесия между стаканом в одной руке и тарелкой с закусками в другой. Бородатый Сергиенко, не по-летнему бледный Серёжка Бродский и Эд в качестве приятелей подозреваемого отца юбиляра заняли небольшой плацдарм на краешке стола.

— Будем, парни! За новорожденного! — провозгласил «папа» Боб. Торс Боба был стянут аккуратным пиджачком, несомненно, заграничного происхождения.

— Боб смотри, как прибарахлился. Подарок новой возлюбленной иностранки. Немки, — шепнул Эду Серёжка. «Парни» выпили теплой летней водки, и толпа нестройно заколебалась, закусывая.

Летняя церемония обряда бутылки в слаборазвитой стране с недостаточно крупной цифрой жилплощади на душу населения может кончиться очень плохо, она опасна по сути своей. Жесткие старые стулья впиваются в молодые зады, горячая водка жжет стены пищевода нестерпимо, как серная кислота, легкие трепещут от недостатка кислорода, купаясь жалобно в полагающейся им половине кубического метра табачного дыма… Черный хлеб, селедка и горячая картошка — довершают преступление, залепляя кишки, как глина. Молодой человек чувствует себя как мешок, опасно наполненный взрывчатыми продуктами и завязанный у горла. Разбухает и скоро лопнет.

Так они чувствовали себя все. Но водка и портвейн еще и замутили кровь, и темпераменты сделались горячее, темперамент ударялся о темперамент. Уже через час после начала церемонии в комнате Тани Самойловой запахло тревогой. Неврастения увеличивалась еще и частыми музыкальными тирадами дверного звонка… Точки и тире азбуки Морзе сообщали о прибытии все новых и новых гостей, большей частью грубого темперамента, если судить по музыке звонка. Эд насчитал среди присутствующих десять поэтов. Серёжку Бродского он к поэтам не причислил, так как сам Серёжка не причислял себя к ним.

Когда явился лобастым волчком, а не гипсовым пионером, Губанов, сопровождаемый «религиозным» поэтом — бородатым здоровяком Лёвой Рыжовым, поэтов сделалось ровно двенадцать, и Эд поведал о своем наблюдении Серёжке. Тот улыбнулся пьер-безуховской улыбкой и сказал, что не хватает Иуды, тринадцатого поэта. Иерархическое общество смогистов потеснилось, удалило второстепенных персонажей с первого плана, совершило несколько рокировок, и Губанова-волчка вместе с Рыжовым поместили на преобладающие места у стола. Физиономия волчка оказалась точнехонько по диагонали от нашего героя. Он хотел было, когда до него дошла очередь, пожать руку шефу стаи, сказать, что они знакомы: «Я был у вас в Кунцеве, Лёня!» — но он не сказал. Очень уж волчий был у лобастого вид. И не раз уже натыкался Эд в Москве в ответ на свое энтузиастское, провинциальное: «Мы же с вами знакомы… А помните!» — на холодно-злодейское московское «А я вас совсем не помню… Нет, не припоминаю…» (Так вот убиваются постепенно в человеке благородные порывы, читатель!) Губанов не воскликнул, услышав его фамилию: «Ах, Лимонов, друг милый, ты же был, парень, у меня дома!» — потому харьковчанин воздержался от апелляции к прошлому и заел тихую обиду бутербродом со слишком сырой (хотя она и называлась «свиная вареная») колбасой. По диагонали он, однако, следил за лобастым. Лапы волка, уже держащие граненый стакан с водкой, оказались толстыми. Волк был не по росту крупен в сгибах лап. Пальцы лап были короткими и тяжелыми.