— Почему ты такой наглый, Эдка? — спросила Анна, расчесывая у кушеровского зеркала все более седеющие волосы.

— А почему нет? Не говоря уже о сотнях приятелей, которых я приобрел здесь, я знаю Москву лучше любого москвича. У меня больше времени. Я излазил, во всяком случае в пределах Садового кольца, даже мелкие улочки. Нормальный человек ежедневно пересекает город под землей с работы и на работу. Многие москвичи пределы своего квартала годами не покидают. Когда им узнавать Москву? Восемь часов работы, плюс час перерыва, плюс час-полтора в метро или другой разновидности общественного транспорта, плюс восемь часов на сон и еще час на завтрак-ужин. Результат: девятнадцать-двадцать часов в день они заняты. Узнавать Москву они могут лишь в оставшиеся четыре-пять часов. Но они предпочитают в эти часы или трахать жену, или читать газету, или глядеть телевизор, или играть с детьми. А у меня, Анна, весь день свободен. Захочу встану в шесть утра и уйду на весь день, куда глаза глядят, в Москву.

— Лучше бы ты следовал примеру воображаемых москвичей, о которых ты только что говорил, и чаще трахал Анну, — снисходительно заметила Анна Моисеевна, обернувшись к сожителю от зеркала. — Хорошо бы все остающиеся четыре часа…

— У кого что болит, тот о том и… — Поэт свистнул и прекратил обмен мнениями. Однако оставшись при своем мнении. Ему казалось, что он имеет большее право на Москву, чем ее пассивные исконные жители, ибо живет в ней активно. Он не знал еще тогда, что вопрос этот будет остро интересовать его опять и опять в процессе освоения новых столиц. Кто имеет большее право называться москвичом, ньюйоркцем, парижанином: родившееся в нем ленивое полусонное существо или явившийся в город авантюрист, жадно заглатывающий город в себя лошадиными дозами?

Автор этих строк на стороне героя и считает себя более достойным называться парижанином, чем подавляющее большинство парижан, поскольку он имел возможность вкусить торт парижской жизни с разных сторон и среди его приятелей можно найти рабочих и аристократов, видных членов компартии и никому не известных фашистов, знаменитых писателей и разрушенных неудачников. Есть студенты, способные в один год освоить объем знаний, на освоение которого нормальному ученику требуется пять или шесть лет. «Московскость» или «парижанистость», не есть ли они всего-навсего джентльменский набор информации, каковую возможно поглотить и ускоренным путем, преподать краткосрочными, но интенсивными курсами? Разрушая сложившиеся суеверия, заявим, что привилегия родиться в именитом городе может быть без труда оспорена гибким и талантливым пришельцем, не только с окраин своей страны, но и вовсе даже из чужих стран. Скажем «нет!» врожденным привилегиям. Кто больше парижанин — маленький испанец Пикассо или сотни Дюпонов столицы, занимающие несколько страниц телефонной книги?

<p>9</p>

Зал «Пекина» столь высок, что напоминает храм, срочно переоборудованный в ресторан. Лишь установили столы и бросили на мозаичный пол официантов. Фрески на стенах и потолке до сих пор изображают сцены из китайско-советской басенной дружбы, хотя стороны давно уже сделались враждующими и советские товарищи только что старательно поливали китайских товарищей из огнеметов в окрестностях амурского острова Даманского. А китайские товарищи обстреливали туши советских из полевых минометов «Катюша», сработанных в Союзе Советских и проданных в Поднебесную республику в обмен на вагоны с рисом. Построенная во времена пылкой дружбы двух народов, во времена песни «Сталин и Мао — слушают нас! Москва — Пекин, Москва — Пекин!», гостиница полупуста. Расчетливый хозяин запустил бы в нее бактриан, парфян и прочих грузин, приезжающих на рынки Москвы, но гипертрофированное уважение к себе не позволяет властям быть хорошими хозяевами. В гостинице вяло живут лишь достойные партийные командированные из советской провинции. Но ни единого китайца. На фресках же пухлый блондин русский и оливковолицый китаец-сицилиец обняли друг друга ласково, как пэдэ, и глядят с потолка в тарелки обедающих.

Генрих Вениаминович Сапгир, усатый, с широким ярким галстуком, по случаю обеда галстук полуразвязан, привстал и машет юноше рукой. Наш герой, оробев от величия храма, остановился у входа. Широкие арки ведут из первого зала в другие залы. В каждую арку свободно пройдет не только приземистый автомобиль, но даже высокий и гордый конный экипаж. Герой шагает на ориентир руки старшего поэта и довольно скоро прибывает к белоскатерной поверхности стола. Рядом с шерстистыми руками Сапгира на ней покоятся голые локти и руки девушки.

— День добрый, Эдуард. Присаживайтесь… Познакомьтесь, это — Надя.

Надя, лет тридцать, брюнетка, протягивает худую руку.

— Степан Васильевич, пожалуйста, прибор для молодого человека… Седой официант с важной физиономией, обладатель имени-отчества, аккуратно подходящих к его профессии, вручает ему книгу меню.

— Мы уже начали без вас, Эдуард, что вы хотите заказать? Разумеется, я вас приглашаю, вы мой гость.