Читаем Москва майская полностью

Виновника торжества пришлось извлечь из вольера и унести в глубину квартиры. Воздух опасно сгустился папиросным дымом и достиг состояния, о каковом народная мудрость говорит: «Воздух такой, что хоть топор вешай». Едко запахло очевидно непрерывно подкисающим винегретом. Девушка Верочка, согнувшись, вдруг выбежала в коридор, и оттуда, заглушенные дверью туалета, донеслись до народа шумные сокращения Верочкиного желудка. Мужчины рвано, как разбитые осколками стекол окна, заулыбались.

— Нежен Верочкин желудок, — пробормотал подозреваемый в отцовстве Боб.

— Женщины, поручик, как слабый пол, должны присматривать за собой и пить меньше мужчин! — Волчок одной лапой загреб за шею рядом сидящего Лёву. — Эх, мил-друг Лёвушка, выпьем, что ли, за прекрасных дам, которых сегодня явно недостает в нашем кругу!

— Давай, Леонидус! За дам! — Рыжов сдвинул свой стакан с губановским. — Здоровы вы, однако, штабс-капитан, ручища как клешня! — Он потер шею далеко за затылком.

Лобастый ослабил хватку, спустив руку на Лёвино плечо, и сидел теперь довольный, как заводской подросток, обняв кореша, сидит, поддатый, за доминошным столом во дворе многоквартирного дома. Среди своих ребят.

«„Поручик“ пришло к Губанову откуда? — попытался понять наш наблюдатель. — Из книжки Тынянова „Кюхля“? Из романа Булгакова „Белая гвардия“? Из воздуха, из общей моды на декабристов и белых офицеров, проскочивших в сознание советских юношей нелегально, вместе с декабристами? Из того, что русские мальчики вдруг стали нуждаться в блистательных предках и там, в слое до революции, нашли всех этих гусаров, поручиков, долоховых? Из стихотворения Мандельштама „Декабрист“, где есть строчки „Все перепуталось, и сладко повторять: / Россия, Лета, Лорелея“? Лермонтов! Вот откуда. У Лёньки же ведь особые отношения с Лермонтовым. Он часто поминает Лермонтова в стихах. А Лермонтов был поручик…»

— Ребята, вы бы закусывали… Развезет вас, жарко уж очень… — посоветовала Таня, возникшая в кадре. Она сменила платье. Где? Очевидно, в ванной или в комнате одной из старух. — И почему у вас окно закрыто?

— Мы думали, чтоб дитя не простудить! — отозвался кто-то.

— Но теперь уж я дитя унесла. Можно.

— Лёнь, ты что в следующее воскресенье делаешь? — цыганистый Сергиенко проговорил, стесняясь, вниз в бороду, а не к волчку.

— А ты что, хочешь мне подарочек воскресный преподнести? Отсосать, может быть, хочешь? — всхрапнул волк лобастый. Как толстой лапой по морде другого волка. Хряк! Харьковчанин даже дыхание задержал. Ни хуя себе. Вот это манеры! Разве так со своими ребятами разговаривают?

— Я тебя на день рождения хочу пригласить, — еще глубже упрятал фразу в бороду Сергиенко. — Мне двадцать восемь исполняется. Будет спирт.

— Двадцать восемь? Старик ты уже. Что же ты такой старый, а ни хуя не написал? И жена от тебя к Величанскому ушла, я слышал, Лизка твоя…

Губанов улыбался наглой фабрично-заводской ухмылкой. Дабы отыскать эквивалент этой улыбочке, Эду пришлось совершить скачок в его собственное фабрично-заводское прошлое. Такую возможно обнаружить исключительно на Тракторном поселке вблизи Харькова, где живут вкрутую отпетые пролетарии, а в Москве — на какой-нибудь совсем уж Заставе Ильича или Красной Пресне, где там? Но так же нельзя. Это же запрещенный прием! Нельзя унижать своего парня. По кодексу так не полагается. Лёнька не мальчик — понимать должен. Если понимает, но унижает, — значит, у него злобная натура. Духарится? Но так не духарятся. Выходит, он получает удовольствие, унижая младших по званию… И его замечание о жене Сергиенко, ушедшей от него к другу-поэту Сашке Величанскому. Разве о таких вещах вслух, да еще в такой форме, говорят? И Сашка тут сидит (Эд поискал глазами Величанского, но не нашел. Слава богу, может, вышел в коридор)… Сергиенко должен бы встать и врезать Лёньке, гений не гений, по роже. Если Губанов когда-нибудь так вот обидит меня, я… он попытался подыскать приличествующую акцию. Что же он сделает? Взгляд его упал на стоящие на столе бутылки водки в различных стадиях опустошения, я дам ему первой попавшейся бутылкой по голове. Нельзя позволять обижать себя, тем более личностям губановского размера. Да еще на таком сборище. Все запомнят и так и будут держать тебя за шестерку, за труса, за никого.

— Я тебя от чистого сердца пригласил, Лёнь, а ты меня обижаешь… — почти прошептал Сергиенко.

— Да он любя, не страдай… — сказал Рыжов. — Правда, штабс-капитан?

— Точно, любя, — продолжал нехорошо улыбаться злодей. — А на день рождения к тебе я все равно не приду. Велика честь. Пусть к тебе твои литинститутские проститутки ходят. Пригласи своего руководителя Льва Ивановича Ошанина…

— Это который? С ушами? — загоготал Рыжов.